– Эйо, – Оден завершил обязательную теперь разминку, – ты могла бы мне помочь?

– Смотря в чем.

Я перевернулась на живот. И все-таки хорошо… Мама смеялась, что альвы – нелогичные существа: солнце любят, а загорать не загорают. Ну или почти не загорают.

– Вот. – Он протянул мне палку. Где только подобрал? – Коснись меня.

– Зачем?

Как-то не по вкусу пришлась мне эта его идея. Палка была увесистой и довольно-таки длинной, удерживать ее пришлось обеими руками.

– Буду вспоминать, как защищаться. Не торопись.

Ветер подтолкнул в спину, словно подсказывая: смелее, Эйо, в конце концов, ты же не собираешься и вправду его ударить.

– Двигайся вокруг. Сначала медленно.

Я сделала шаг влево и навстречу, легонько коснувшись палкой плеча… нет, подставленной ладони.

– Да, так.

Шаг вправо. Назад… шелестит вейник. И тень скользит по полю, накрывая Одена.

Еще прикосновение. Он ускользает.

– Умница. Не бойся. Ты мне не причинишь вреда.

Я и не собираюсь. Отступаю, но спрятаться не получится – запах меня выдает. Оден поворачивается следом. Он движется медленно и в то же время успевает остановить мой удар.

Игра?

– Быстрее! – Оден ловит мои мысли. – Если не устала.

Я? Нет.

Играем. Я позволяю себе двигаться быстрее и прячу шаги в шелесте трав. Вейник создает тени, отвлекая Одена звуком. А запах… его много, даже на самом псе.

И он пропускает касание.

– Хорошо. – Оден ненадолго останавливается и стягивает рубашку.

А я вдруг вспоминаю, что псы солнце не слишком-то жалуют. По шкуре катится пот, и Оден раздраженно пытается смахнуть его, потом вытягивает руки и позволяет ветру остудить кожу.

Я тоже перевожу дыхание.

– Продолжим?

Мне не нравится его настроение, слишком серьезное, сосредоточенное. Для него этот танец – совсем не игра, но попытка хоть как-то восстановить былую силу, жалкая, однако совсем ничего не делать Оден неспособен.

– Хорошо. – Я пытаюсь понять, как именно мне следует вести себя, и Оден подсказывает:

– Не поддавайся.

Что ж, пусть так.

Я снимаю сапоги, бросаю на траву куртейку – в рубашке и босиком двигаться легче. Травы сами ложатся под ноги. Я умею играть в прятки. Надо закрыть глаза и вдохнуть полной грудью, позволяя полю подсказывать.

Скольжение на грани.

Я есть, существую на изломе светотени.

Рядом.

В тонких стеблях вейника, в седых пушистых колосьях его. В запахе клевера и люцерны. В тенях облаков. Оден тоже есть. Отблеском солнца, золотом ожившим.

И мы с полем слышим звук его сердца.

А он – чует наше приближение.

Подпускает близко, дразнясь, но все равно уходит в последний миг. Ветер вздыхает и, послушный, кружит, вьюжит в вихре цветочной пыльцы.

Не поддаваться – таково условие.

Оден принимает вызов. Быстрее. Смелее. Мы слышим друг друга, и… и я теряюсь среди ветра, солнца и поля. Ненадолго. На миг, который проскальзывает между ударами сердца.

А потом само сердце вдруг замирает. Кажется, лечу… падаю, кувыркаюсь, обдирая руки, царапая щеки сухой травой, задыхаясь от внезапной боли. Я не могу кричать.

– Эйо?!

Сердце все-таки стучит в каком-то неровном неправильном ритме, то запинаясь, то загоняя себя же.

Больно.

– Эйо!

Хочу ответить, но едва не захлебываюсь своей же слюной. Подтягиваю ноги к груди, может, хоть чуть-чуть легче станет. Дышать мучительно.

– Эйо!

Сама виновата… заигралась… подлезла под руку.

И что теперь?

Ребра наверняка или треснули, или сломаны, и хорошо если только этим и ограничится. Я кое-как мазнула ладонью по губам. Перед глазами плывет, но слюна вроде без крови. Уже хорошо. Значит, без осколков, рваных легких и внутреннего кровотечения.

Наверное.

Надо ответить…

Оден сам меня находит. Он – большая тень, которая встает между мной и солнцем.

– Эйо… – Оден опускается рядом и касается макушки.

– Жива.

Кажется. И при толике удачи живой останусь.

– Ребра вот… треснули.

Я пытаюсь пошевелить рукой, но получается с трудом.

– И ключица… похоже.

Хотелось его успокоить, а вышло наоборот. Оден дернулся, как от пощечины, и губу прокусил.

– Несчастный случай. – Разговаривать тяжело, и я замолкаю. Ненадолго.