– Разберемся, - хмуро ответил Андрей.

В бухту под крепостью Чембало они вошли уже через час, остановились у крайнего причала. Оставив корабельщиков ждать хозяина для уговора об оплате, Андрей с мальчишкой отправились в город.

В Балаклаве, как и во всяком портовом городе, было все, что только мог пожелать проезжий купец. И хотя главным невольничьим рынком Крыма считалась Кафа, здесь, всего в полуверсте от моря, тоже имелись торговые ряды с богатым выбором живого товара. Погода была теплая, и девушки возрастом от десяти и до двадцати примерно лет стояли здесь обнаженными. Приходящие купцы проверяли упругость их грудей, заглядывали в зубы, щупали иные места. Рядились с торговцами и уводили товар. Или шагали дальше. Мальчиков тоже продавали голыми, молодые парни же были обнажены до пояса, дабы продемонстрировать мышцы, крепость торса. Это и был самый дорогой и ходовой товар. Прочих невольников - женщин постарше, мужчин щуплых и просто в возрасте - собрали в задних рядах. Их внешними достоинствами мало кто заботился, а потому они оставались в тряпье, в котором еще угадывались бывшие рубахи и сарафаны, кофты и порты, платки и юбки. Все прочее, имевшее какую-то ценность, давно было отобрано и продавалось отдельно.

Андрей притих и вцепился в руку князя мертвой хваткой. Зверев же громко спросил:

– Православные есть?
– Многие из рабов принялись торопливо креститься, и князь пошел по рядам, тыкая пальцем: - Выходи, выходи, выходи. Ты тоже.

Для свершения этого акта милосердия требовалось жестокое сердце и холодный рассудок. Выкупить хотелось всех - но это было невозможно. Приходилось выбирать. Выбирать молодых, у которых вся жизнь еще впереди, - и отворачиваться от слез тех, кто постарше. Выбирать малышню, судьбой которых оказалось не детство, а татарская петля. Выбирать сильных, что смогут сидеть на веслах, - и бросать на муки ослабевших и хворых. Отворачиваться от молящих избавления - чтобы дать шанс тем, кто сохранил в своих глазах огонь ненависти. Заткнуть уши от просящих - ибо ушкуй никак не мог вместить больше тридцати человек. И то при условии, что треть - это легкие маленькие детишки.

Потом Андрей несколько минут торговался с довольным пузатым османом, скинувшим оптовому покупателю целых пять рублей, расплатился и повел невольников в порт.

Мальчишка, за все это время не проронивший ни слова, вдруг холодно и решительно пообещал:

– Когда я вырасту, княже, я всех татар убью. Всех-всех, до единого.

И никто из трех десятков людей его этими словами не попрекнул.

– Ого!
– увидев толпу пассажиров, присвистнул корабельщик.
– А причальщик так еще и не подошел.

– Тогда отваливай, - посоветовал князь.
– Как на воду выйдем, открывай трюм, людей туда посадишь. На палубе всем не разместиться.

– Все сделаем, княже, не изволь беспокоиться.
– Рыжий осенил себя знамением и добавил: - Что же ты не обмолвился ни разу, что задумал? Кабы знать…

Дальше все шло привычным маршрутом: море, Днепр, пороги, снова Днепр. Теперь Зверев мог отдыхать спокойно, не боясь предательства: денег при нем почти не осталось, да и за борт выбрасывать, будь у кого дурные мысли, корабельщикам пришлось бы не его со слугами, а всех выкупленных рабов. День он посвящал занятиям с Мефодием и мальчишкой, ночью отсыпался, а все остальное время любовался берегами и прислушивался к шелесту бегущей за бортом воды.

В Дорогобуже ушкуй причалил в день святого Фалалея.[17] Всем освобожденным пленникам князь разрешил отправляться к родному порогу - но покинули его всего шестеро невольников. Для остальных он купил три подводы, себе - доброго коня, и мерным ходом через три недели все они въехали в Москву.

На подворье князей Сакульских царило оживление. Мостовая перед баней была заставлена телегами и возками, в конюшне недовольно ржали лошади, сразу несколько слуг таскали внутрь воду, а еще трое - разгружали сено, сметывая его под навес в высокий стог. Занятые работой, подворники не обратили особого внимания на новоприбывших. Так, глянули на заползающие в ворота телеги - и продолжили свои дела.

– Хорошо же дома хозяина встречают, - усмехнулся, спешиваясь, Зверев.
– Видать, и забыли, каков князь Сакульский с виду.

– Мама-а!
– первым спрыгнул с облучка и побежал к дому Андрейка.
– Мама, ты где?! Посмотри, что у меня есть! Мама, я вернулся!

Когда он уже взбегал по ступеням крыльца, дверь распахнулась, навстречу выскочила Варя в легком ситцевом сарафане, подхватила его, крепко сжала. Следом же… Следом из дома вырвалась Полина, устремилась по ступеням навстречу. Зверев, забыв про все, кинулся к жене, крепко стиснул, стал покрывать любимое лицо поцелуями.

– Ой, батюшка, задушишь, - засмеялась она, подставляя губы.
– Дохнуть дай хоть немного.

А двери опять захлопали, выпуская ребячью ватагу:

– Папка, папка вернулся!

– И вы здесь?!
– Андрей отпустил княгиню, чтобы обнять детей.
– Откуда?

– Знамо, приехали, батюшка, - пояснила жена, глядя, как он целует девочек.
– Полгода, почитай, как нет. Токмо по письмам раз в три месяца и ведаем, что жив и здоров. От и приехали. Опять же в Москве уж третье лето как не бывали.

– Значит, прошлое лето мы в княжестве провели?
– уже зная ответ, все же спросил Зверев.
– И позапрошлое?

Через ее плечо он встретил пристальный взгляд Варвары, но приказчица тут же отвернулась.

– А как же, батюшка, - счастливо рассмеялась княгиня и снова прильнула к его груди.
– Вместе…

Полина, радостная, весь вечер не отходила от мужа ни на шаг. Сама потчевала за столом, сама парила в бане, стригла бороду и помогала обривать голову, сама укладывала в постель. Варю же он встретил лишь раз, проходя по коридору от оружейной комнаты к лестнице. Оба замедлили шаг.