– Ну и хрен с вами, - в конце концов смирился князь и побежал вниз.

Боярин Лисьин ждал его на причале. Обнял, похлопал по плечам:

– Добился-таки своего, сын! Горжусь. И мурза доволен. Лоснится весь, ровно пирожок румяный. Тебе подарок передать велел… - Василий Ярославич протянул ему ерихонку - с замшевым алым флажком, бармицей из толстых крупных колец, покрытую тонкой арабской вязью, сплетающейся в изречения из Корана. Так, во всяком случае, заподозрил Андрей.
– Сказывал, такую голову, как у тебя, беречь надобно. В гости наведаться обещал.

– Думаю, мы успеем первыми, - злорадно усмехнулся Андрей, забежал на борт, широко перекрестился: - Господи, неужели это все наконец закончилось?!

Его радость не могла погасить даже острая боль, поселившаяся в голове.

– Ну все, православные… Отчаливай!

Разумеется, грести против течения на тяжелой ладье куда труднее, чем на узком стремительном ушкуе. Особенно если половодье не позволяет проскакивать пороги и маневрировать под парусом. Может быть, поэтому у порогов ладью покинули больше полусотни служивых, предпочтя купить лошадей[19] и двигаться дальше своим ходом, благо русское порубежье было уже не очень далеко, а татарских шаек большому отряду опасаться не стоило. Еще с десяток освобожденных пленников отстали в Литовском княжестве. Из двух с половиной сотен православных воинов в Дорогобуже сошли с борта немногим больше полутора сотен. Из которых еще полсотни сразу разъехались по своим поместьям. На пути в Москву отвернули к домам еще пара десятков, и в конечном итоге до столицы князь довел всего семьдесят человек. Правда, даже их продемонстрировать в Кремле Андрей не смог - разошлись. Потому Зверев с докладом в Посольский приказ сразу и не поехал. Спешить все равно было уже некуда. Сперва князь обнял жену и детей, попарился, отоспался. Пообщался с отцом, собрал его в дорогу, проводил.

К дьяку Висковатому Зверев направился только на пятый день. Но боярина Ивана Михайловича не застал. Велел подьячим доложить о своем возвращении и с чистой совестью поспешил на подворье. Но стоило ему добраться до дома - как в ворота уже застучал молодой служка в красной атласной рубахе и в высоких, до колен, червонных сапогах.

– Дома ли князь здешний, Андрей Васильевич? Грамота ему от государя, самоличная!

– Давай.
– Будучи возле конюшни, Зверев собственноручно принял свиток, наградив гонца серебряной «чешуйкой», развернул письмо.

Это было приглашение на обед, на завтрашний день. Писанное рукой умелой и грамотной. И действительно - за царской подписью. Причем опять - в Царицыны палаты. Значит, пир не званый, а скромный, только для близких. Большая честь.

– Опять к посольским делам пристроить попытаются, - сделал вывод князь, привычно потирая виски.
– Не соглашусь. На новые подвиги моей головы не хватит.

Обед оказался даже более келейным, нежели ожидал Зверев. В сияющем золотом зале было накрыто всего три стола. Два больших длинных, с лавками - для гостей, и один маленький, сажени на две, перед троном - царский. Больше двух десятков человек тут поместиться не могли. Почти все они уже собрались здесь, маясь от жары в парадных шубах. И опять Андрей никак не мог вспомнить никого из присутствующих. Разве только показалось, что двоих он вроде как видел в свите князя Старицкого, еще нескольких встречал на бранном поле под Казанью, а один совершенно точно пировал вместе с ним в шатре князя Воротынского… Может статься, он даже из детей боярских Михайло Ивановича. Если бы только имя вспомнить! Тогда хоть расспросить удалось бы, как там княже, в ссылке. Здоров ли, чем занят?

Распахнулась дверь, в зал вошли телохранители-рынды в белых с золотым шитьем кафтанах, с топориками на белых топорищах. Оружием скорее декоративным, чем смертоносным. Несколькими мгновениями позже в палату ступил государь: высокий, широкоплечий, одетый лишь в легкую атласную мантию, пусть и с собольим подбоем, в золотистой тафье без шапки. Гости склонили головы, Иоанн остановился:

– Рад видеть вас, слуги мои верные! Сердце мое преисполняется радостью, что земля русская рождает столь славных сынов! Садитесь же, преломите со мною хлеба, выпейте по бокалу вина хмельного, порадуйте рассказами своими.

Бояре зашевелились, выбирая места. Андрей же, помня печальный опыт, пристроился как можно ближе к печи с изразцами, к которой столь благостно прижаться лбом во время очередного приступа мигрени. Стоило Иоанну занять свой трон, двери распахнулись снова, из них непрерывной чередой хлынули служки, внося миски, кубки, чаши, блюда, кувшины, лотки. Все это они с удивительной стремительностью расставили по столам, превратив их из пустых в ломящиеся от угощения. При этом на боярских столах оказалось, не считая небольших мисочек с разносолами, по двухпудовой, запеченной целиком, осетрине. На царском же - лишь лебедь с поднятыми крыльями и блюдо с высокой горкой запеченного до румяной корочки мяса.

Пока служки занимались едой, возле трона каким-то непостижимым образом возник все тот же боярин Висковатый в сопровождении сразу двух слуг с богато инкрустированными ларцами. Все трое были одеты в красные с серебром ферязи. Вроде и не при параде, но и не в рясах.

Служки, бегая вдоль стола туда-сюда, наполнили кубки, не дожидаясь, пока гости сделают это сами. Разложили хлебные круги, заменяющие во время скромных трапез тарелки. Висковатый открыл один из ларцов, достал грамоту, что-то шепнул государю. Тот кашлянул, положил руку на кубок. Служки мгновенно замерли, в Царицыной палате наступила тишина.

– С нами, верные слуги мои, пирует боярин Велихин, что весной сей убедил племя ногайское такташев столу московскому на верность присягнуть. Сим деянием своим разом он рати наши увеличил на пять сотен вострых сабель, врага же нашего извечного воинов этих лишил. Тебя, боярин, от всего сердца желаю угостить со своего стола и из рук своих опричным куском… А также пожаловать тебе деревню Ивасевку в двести дворов на Олонецком погосте.

Двое слуг подошли к столу. Иоанн собственноручно наколол кусочек мяса с самого верха кучи, вручил одному, другому же передал приготовленную Висковатым грамоту. Слуги перенесли все это на ближний к государю стол, положили перед одним из гостей. Тот поднялся, отвесил низкий поклон: