Парень медленно поднялся, отставил бокал и, холодно взглянув на отца, процедил, сквозь стиснутые зубы:

– С твоим позволением или без, но я женюсь на Асие.

Арман отсалютовал бокалом, неожиданно отступая.

– Женись, Латер, я вовсе не против. Только одна просьба: пусть все пройдет без огласки.

Ламис было позволено присутствовать на торжестве, но Арман допустил это, казалось, только для того, чтобы напомнить ей все те обидные слова, что она позволила сказать о собственном сыне в пылу ссоры с ним.

– Милая, ты была не права, обвиняя нашего сына в немыслимых преступлениях против твоей воспитанницы и столь не лестно, сравнивая его со мной. Он женился на этом рыжем отвратительном создание и оказался не таким эгоистичным мерзавцем, каким был я при встрече с тобой на балу дебютанток.

Латер и Асия сияли, ослепляя гостей лучами своей любви, и словно не замечали натянутости в отношениях между приглашенными на торжество. Хотя гостей, на самом деле, было немного: Его Величество император Джан Дарина и несколько близких друзей жениха еще с военной школы. Ламис, впервые попавшей в общество после представления к императорскому двору, было неуютно под косыми пронизывающими взглядами императора. Арман не счел необходимым представлять ее кому бы то ни было из прочих гостей, пренебрежительно, оставив сидеть одну в кресле весь вечер.

Молодые отбыли в свадебное путешествие на побережье Дарина, в Темный замок, тем же вечером, любезно подаренный им дядей жениха и все гости отправились проводить их до городского порта. Ламис то же покинула кресло, желая попрощаться с сыном и Асией, но Арман предусмотрительно придержал ее, произнеся, так чтобы никто не слышал:

– На этом развлечения закончились, дорогая, больше я не позволю тебе видеться с маленькой бродяжкой: теперь Асия принадлежит Латеру.

Ламис почувствовала, как прогнулась кровать и подтянула шелковую простынь выше, пытаясь изобразить глубокий сон. Арман негромко рассмеялся над ее неумелым притворством и, нежно притянув за плечи ближе к себе, прижался теплыми губами к тонкой шее, обдавая запахом дорогого вина и сигар.

– Ты когда - нибудь устанешь изображать холодную суку, милая?

Арман замолчал, ожидая ответа и, не дождавшись, тихо сказал:

– Ламис, ты никогда не задумывалась над тем, чтобы перестать холить и лелеять прошлые обиды и попытаться жить дальше, не обдавая меня презрительным взглядом? Наш сын вырос и только что отбыл в свадебное путешествие. Расслабься, забудь о том, что было между нами, попробуй простить и позволь получить себе удовольствие оттого, что принадлежишь мне.

Ламис, не сдержавшись, фыркнула и, Арман тут же придвинулся еще ближе, вжимаясь в хрупкое тело, нежно поводя губами по золотым волосам.

– И опять это оскорбительное пренебрежение к моему несомненному очарованию, а ведь я - красив, Ламис, и богат, и знатен, и многие женщины находят меня обворожительным, но вот мать моего единственного сына не хочет видеть во мне никого, кроме жестокого насильника. Да если бы я только знал, к чему приведет моя несдержанность в тот вечер, вообще бы к тебе не подошел, сбежал из дворца, поспешно уехал за границу, раздал все состояние сиротам и нищим, остриг волосы, отказался от трона в твою пользу. Ну, зачем ты так с нами, милая?

Арман рассеяно гладил ее сведенные напряжением плечи, перебирал пальцами длинные пряди.

– Ты только взгляни на нас со стороны: мы же идеальная пара при условии твоей полной амнезии. Я же люблю тебя.

– Спасибо, не нужно такой любви.

Ламис завозилась, пытаясь высвободиться из его объятий, но мужчина лишь крепче сжал руки.

– Ну, конечно, куда мне с моими низменными инстинктами пытаться добиться твоей взаимности. Я попросту недостоин, обладать этой невинной чистотой.

Арман доверительно наклонился к девушке и еле слышно произнес:

– Ты знаешь, как досадно осознавать, что ты - принц крови, наследник империи Дарина не пришелся ко двору нищей девочки с Вэлльских болот? Ты понимаешь, как меня злит твое пренебрежение к тому, что я тебе великодушно даровал и, что ты, глупышка, не можешь оценить своим ограниченным провинциальным умом? Ты думаешь в любви самое главное эта твоя пресловутая верность и преданное заглядывание в глаза друг другу?

Его губы презрительно изогнулись.

– Самое главное в любви, это то, что я, эгоистичное животное, раз за разом возвращаюсь к тебе. Но все мои попытки изменить отношения между нами натыкаются на возведенную тобою стену. Не жизнь, а одна сплошная мелодрама, где тебе отведена роль покорной жертвы, а мне - злого дракона, насилующего белокурую деву.

– Стены выстроил ты, Арман, и нет нужды затевать эту игру в фальшивую откровенность.

Ламис отбросила его руки и приподнялась, кутаясь в простыню. Ее всегда умиляла способность Армана толковать произошедшее с несомненной выгодой для себя.