— Задыхаюсь… Спасите!..

— Борис, тебе здесь не парикмахерская, а класс! — строго замечала Надежда Сергеевна.

— Пардон, — рассеянно бросал он и продолжал свое увлекательное занятие.

В старших классах Надежда Сергеевна заворожила подрастающих детей полностью. Она была смела в оценках и не стеснялась обратить их внимание на некоторые скользкие детали.

— А как вы думаете, почему Фамусов так точно знает, когда должна родить вдова? Не причастен ли он к этим родам?

И класс, догадываясь о причине, одновременно смущался и взирал восторженно и благодарно. Подобные намеки и сальности всегда подкупают и пленяют неопытные сердца, и учительница это очень хорошо знала. Она играла подобными откровениями, превратив их в метод влияния на классы. Физиология с ее сомнительными тайнами была и остается грязным, но могучим орудием власти в руках изворотливых людей.

Нину Надежда Сергеевна обожала, потому что та всегда писала хорошие сочинения и вообще любила литературу.

— Неземная девочка, — часто повторяла она, глядя на Нину и ласково прикасаясь к ее косам.

И ее прикосновения сильно отличались от Борькиных, хотя у обоих казались добрыми. В чем их разница, Нина пока объяснить себе не умела.

Звать ее неземной девочкой Надежда Сергеевна стала после одного случая.

Толстенькая Маргаритка Комарова за одно лето так раздобрела, что ее даже с трудом узнали в сентябре. Это было в пятом классе. Мальчишки, потешаясь, издевательски вытаращили глаза. Девочки презрительно повели плечиками, особенно проворная Марьяшка-худоба постаралась ярко выразить и всем показать свой непередаваемый, неподдельный, прямо-таки фантастический ужас.

Бедная Маргаритка покраснела, пугливо заморгала, стушевалась и робко стала пробираться к своему столу.

— Комариха! — заорал на весь класс Борька. — Ты что, у нас Е, да?

Он сказал одну только букву «Е», но весь класс все понял и дружно загоготал. И тогда Нина подошла к нему и снова, как когда-то в первом классе, вцепилась в его роскошные вихры. И больно потянула к полу. Борис перекосился от боли.

— Шурупыч, отпусти!

Руками он пытался отбиться от нее, но боль мешала сделать это по-настоящему, в полную силу. Закадычный Борькин друг Ленька метнулся на выручку, но Филипп Беляникин и Олег Митрошин разом мгновенно перегородили ему путь-дорогу. Нина знала, что они в нее влюблены.

Маргаритка смотрела на Нину преданными благодарными глазами. И тут вошла Надежда Сергеевна.

— Что у вас здесь происходит? — строго спросила она. — Нина, отпусти его!

— А он! — исступленно закричала Рита и подлетела к учительнице. — А он, знаете, он меня одной буквой обозвал!

— Буквой обозвал?! — закричал Ленька. — Но ведь человека нельзя обозвать одной буквой! Дура ты! Надо, как минимум, три.

Надежда Сергеевна вздохнула:

— Нина, да отпусти же его!

— Ни за что! — пыхтя от усердия, сказала Нина. — Пусть сначала извинится! Он назвал ее еврейкой! Он антисемит! Это позор!

И весь класс дружно застыл от изумления. Борька имел в виду совсем другое, матерное слово. И все всё поняли, кроме Нины.

— Комариха, прости! — провыл Борька. — А ты, Шурупыч, по жизни дура неотесанная! Вечно ты со своими шурупами! Я совсем не то имел в виду… Другое слово на «е»…

— Борис, какая гадость! — поморщилась Надежда Сергеевна и погладила Нину по голове. — Отпусти его, неземная ты девочка…

Так и повелось.

Насчет слова Нина выяснила все позже. Точнее, ее моментально просветила все та же ушлая и пронырливая Марьяшка. Со временем история с буквой почти забылась, а прозвище осталось.

— Ты мата не знаешь! — хохотал Борька.

Увидев на заборе английское слово fuck, Нина тоже очень удивилась:

— Что это за «фук»?

Шагающий рядом Борис опять расхохотался:

— Неотесанная!

— У вас изумительная дочка! — говорила учительница Тамаре Дмитриевне и вздыхала. Своих детей у нее все еще не было.

Борька продолжал на уроках задумчиво переплетать Нинины косы.

— Борис! — сердилась Надежда Сергеевна.

— Пардон… — отрешенно отзывался он, целиком погруженный в свое занятие.

На литературе в старших классах Борис начал все чаще и чаще устраивать небольшие провокации. Нина удивлялась.

Как-то Надежда Сергеевна, обожавшая Пушкина, сказала, что ориентироваться надо на золотой век русской поэзии — вот тогда никто ляпов и ошибок в версификации не допускал, все было строго выверено. Вершина, классика!

— Но тогда писал не только Пушкин, но и, скажем, Барков, — лениво заметил Борька.

— Ну да… И что же из этого? — тотчас нахмурилась Надежда. — Барков — непрограммный материал!

— Боб, расскажи о не программе! — тотчас влез Ленька.

Борис ухмыльнулся:

— К столу не выйти? Я лучше с места. Ну да, непрограммный Барков… Ха! Отметим: у него есть неточности в рифме? Нет! Да, писал он матерщиной и про вещи соответствующие, но при этом хоть раз ошибся по части ритма и рифмы? Ни разу! Вот тебе и вот… Значит, в точности подходит и соответствует вашему определению золотого века русской поэзии. И вы, как литератор, должны были ответить нам, а не шугаться от ужаса в кусты!