Мерлин, неужели нельзя просто сказать что-то хорошее? Зачем обязательно их приплетать? Вот Северус никогда так не делает…

Северус… Тоже еще расстройство. Мой побег был таким поспешным, что я даже не успел увидеть его. Уверен, он знает, что я в Выручай-комнате, наверняка эльфы или портреты сообщили. Но все же…

Мне кажется, что я не видел его целую вечность. В последнее время нам далеко не каждую неделю удавалось встречаться, но до этого не было такой безысходности, какая появилась сейчас. Я ведь даже выйти отсюда не могу. Раньше за прогулку после отбоя мне грозила максимум пытка, а теперь меня, возможно, вообще убьют на месте. Или в Азкабан отправят, что немногим лучше.

Хотел бы я сейчас увидеть его, обнять покрепче, поцеловать эти теплые тонкие губы! Я ведь не говорил ему… ни разу не говорил, что чувствую к нему. Да что там, я даже и не думал толком об этом! И не знаю, нужно ли вообще что-то говорить.

Мы не делаем пафосных и сентиментальных признаний своим рукам, ногам или глазам. Не рассказываем им о том, как они нам нужны. Но если с ними что-то случается, наша жизнь сразу же теряет солидную часть красок. И только тогда мы понимаем, какая это радость – просто идти, размахивать руками, видеть. И воздуху, которым дышим, мы тоже не твердим о своих нежных чувствах. А когда воздух вдруг заканчивается, мы просто задыхаемся и умираем.

Вот и у меня так. С той лишь разницей, что без воздуха я и в самом деле умру, а без Северуса – нет. Люди часто говорят, что умрут без кого-то. Но это неправда. Никто не без кого не умирает. Бабушка не умерла без деда и, судя по тому, как она обошлась с Долишем, делать этого в ближайшее время не планирует. Правда, ее немного заклинило после его смерти, это очевидно. Но ведь не умерла же. Ну, и я не умру. Но, Мерлин, как же мне не хочется без него жить!

Я с трудом поднимаюсь на ноги и, едва не свалившись на пол, забираюсь в гамак. Какие-то депрессивные мысли в голове крутятся. От голода, не иначе. Поскольку жрать здесь нечего, остается только лечь спать. Эх, вот бы сразу на несколько дней уснуть, пока ребята здесь не появятся!

Сплю я больше двенадцати часов, но просыпаюсь с чувством усталости. Еще бы мне удалось отдохнуть, когда всю ночь снилась еда в разных ракурсах! Вот ведь подлость: во сне можно видеть, слышать, ощущать прикосновения и даже вкус, если сон особенно яркий, но вот наполнить желудок никак нельзя. А у меня, между прочим, от голода уже в глазах темнеет! Или это с лампой что-то не так?

Какое-то время я пытаюсь читать, но вскоре строчки начинают расплываться, сосредоточиться на тексте не удается, а в голове то и дело мелькают воспоминания о кулинарных шедеврах Минси. Все-таки примитивно человек устроен. Вроде бы высшее существо, наделенное сознанием, интеллектом, духовными потребностями, благородными качествами, но когда жрать хочется, все остальное как-то уже и не интересует.

Вконец отчаявшись, я отшвыриваю книгу в сторону.

– Что, довольна? – свирепо спрашиваю я. – Ждешь, когда я начну глодать собственные пальцы?

Естественно, реакции на мой выпад не следует.

– Что такого плохого я тебе сделал, скажи на милость?

Умом я понимаю, что все эти претензии попахивают маразмом, но меня уже несет.

– Зайдем с другой стороны, – предлагаю я. – Тебя придумал Гриффиндор, правильно? Я – гриффиндорец. Северус даже высказывал предположение, что мы с ним, возможно, родственники. Думаешь, Гриффиндору понравилось бы, как ты обращаешься с его родственником?

Не знаю, как насчет Гриффиндора, но судя по реакции, точнее, по отсутствию таковой, Выручай-комнате глубоко наплевать на чье-либо мнение.

– Мне казалось, что мы с тобой неплохо ладим. С чего вдруг ты именно сейчас решила поиздеваться?

Комната, разумеется, не отвечает. Я встаю на ноги и, слегка пошатываясь, прохаживаюсь по ней, насколько позволяют размеры.

– Раньше еда появлялась по первой моей просьбе, – рассуждаю я. – И это при том, что раньше я вполне мог без нее обойтись! Попросить Лауди принести что-нибудь, на кухню заглянуть, да в Большом зале можно было бы пожрать, в конце концов! Ты понимаешь, к чему я клоню?

Ничего не происходит, но я чувствую, что она, в общем, догадывается.

– Раньше я не был здесь заперт и мог выйти, – я многозначительно поднимаю вверх палец. – А сейчас – не могу! Улавливаешь?

Ноль реакции. Я повышаю голос.

– Нет, теоретически могу, конечно. Но сразу же попаду в лапы Пожирателей смерти. А Пожиратели – они именно что пожиратели, а не кормители, – я нервно хихикаю, подумав, что Северус за такой идиотский каламбур снял бы с Гриффиндора пару десятков баллов.

Выручай-комната мою истерику по-прежнему игнорирует.

– Вот и получается, что я должен сидеть здесь, – резюмирую я, – поскольку другого выхода из тебя не предусмотрено. Если бы был, другое дело, конечно, но… А ты меня, подлое создание, кормить отказываешься! Я не могу отсюда выйти, понимаешь ты или нет!!! Не могу! И хотел бы, но…

– А с кем ты разговариваешь? – раздается за спиной мелодичный голосок.

От неожиданности я подпрыгиваю чуть ли не до потолка и резко оборачиваюсь, рефлекторно выхватывая палочку.