Из коридора доносятся резкие мужские голоса. Я прислушиваюсь, но слов не различаю. Зато низкий завораживающий голос обитательницы портрета слышен очень хорошо:

– Мальчики, вы же не думаете, что я знаю учеников по именам? Может, и пробегал здесь кто-то, ручаться не буду. Я сегодня уже успела выпить столько ликера, что даже вас, красавчики, чуть не проглядела. Но вы ведь сами видите, что прятаться здесь негде. Разве что паренек сумел забраться в портрет, – она хрипловато смеется.

Пожиратели что-то бубнят ей в ответ. Я облегченно вздыхаю и присаживаюсь на краешек необъятной кровати. Похоже, эта женщина и вправду на моей стороне. Это хорошо.

Ковер под ногами такой мягкий, что безумно хочется снять ботинки, но это, конечно, не самая лучшая идея. По стенам развешаны живописные полотна, а возле одной из них стоит большой, но изящный комод с множеством ящичков.

– Нравится? – раздается голос моей спасительницы.

Я поворачиваюсь и приглядываюсь к ней внимательней. Возраст определить не получается даже приблизительно – ей может быть как тридцать, так и семьдесят. Некоторым женщинам очень долго удается сохранять молодость. И вообще, мое первое впечатление о ее внешности оказалось серьезным преуменьшением. Она не просто красива, а ослепительно красива. Хоть я и не поклонник женских прелестей, но ее прелести сложно не оценить. Особенно с учетом того, что красное платье на поверку оказывается больше похожим на пеньюар – довольно-таки прозрачный, надо заметить. Она полулежит на шикарном полукруглом диване с высокой спинкой и наматывает на тонкий палец смоляную прядь.

– Так нравится? – насмешливо повторяет она, и яркие красиво очерченные губы изгибаются в улыбке. Не совсем понятно, имеет ли она в виду мое впечатление от комнаты, или же от нее самой.

– Высший бал! – отвечаю я на оба вопроса сразу.

Она смеется, запрокинув голову.

– Они ушли? – спрашиваю я.

– Ушли, но пока недалеко. Лучше тебе побыть здесь какое-то время. Я скажу, когда будет безопасно.

– Ладно.

Я, в общем, ничего не имею против. Конечно, мне нужно добраться до Выручай-комнаты, но этот будуар, в сущности, немногим от нее отличается. Разве что просьбы не выполняет. Но зато здесь компания есть.

– Ты храбрый мальчик, Невилл, – замечает женщина. – Тебя ведь так зовут?

– Да. А вас?

– А меня Дарлин.

Я смотрю на нее удивленно. Мне казалось, что у такой колоритной особы должно быть более экстравагантное имя.

– Ты прав, это прозвище, – признается красотка, догадавшись о ходе моих мыслей. – Настоящее мое имя – Джеральдина Армстронг, плюс еще три имени, которые нужно читать по бумажке, чтобы ничего не перепутать. Сейчас у вас редко дают детям сложные вычурные имена, а в мое время это было обычным делом, – она закатывает глаза. – И избави Мерлин перепутать хоть слог – нанесешь смертельное оскорбление. Имя Дарлин прицепилось ко мне еще в школе, и вполне меня устраивает.

Мой интерес к этой женщине резко возрастает. В Хогвартсе не так много действительно живых портретов. По большей части они изображают либо никогда не существовавших людей, либо существовавших, но, так сказать, неодушевленных. А такие портреты, как в кабинете директора, в которых сохранилась частица личности волшебника, по пальцам можно пересчитать. И, кажется, это один из них.

– Вы здесь учились? – с любопытством спрашиваю я.

– Да, в Гриффиндоре, – подтверждает она. – Даже больше скажу – я здесь еще и работала.

– Правда? Что вы преподавали?

– Этикет. Культуру магического мира. Обязательный предмет для магглорожденных… Правда, – она едва заметно морщится, – быстро выяснилось, что и чистокровные волшебники не так уж хорошо знают мир, в котором живут, поэтому мои уроки посещали практически все.

– Сейчас у нас нет такого предмета, – сообщаю я.

– Так его после меня и отменили, – она пожимает обнаженными плечами.

– Вас уволили?

– Меня не только уволили, мальчик, меня еще и повесили прямо в школьном дворе, – ее голос звучит спокойно, но на красивое лицо набегает тень. – Спасибо, хоть не при учениках.

– Повесили? – ошарашено переспрашиваю я. – За что?

– Видишь ли, помимо преподавания я содержала дом терпимости – бордель, публичный дом – как тебе больше нравится. Власти посчитали, что эта моя деятельность несовместима с работой с детьми. Собственно, в вину мне вменялось то, что сейчас назвали бы растлением малолетних, – Дарлин глухо смеется.

Я моргаю и пытаюсь сообразить, что к чему. Наконец, до меня доходит.

– Постойте… Вы… вы набирали… хм… работников… среди учеников?..

– Какой догадливый мальчик! – с умилением произносит она.

– Знаете, можете сдать меня Пожирателям смерти, но я не могу винить их за такую суровую расправу, – честно говорю я.

– Думай, что хочешь, – фыркает она. – Я никого ни к чему не принуждала. Не отбирала палочки и не заставляла давать Непреложный обет, как делали некоторые мои так называемые коллеги.

– И все равно это аморально!

– А то, чем ты занимаешься с директором, не аморально?

Я захлопываю рот и испуганно смотрю на нее.