— Нтъ, ты ужь пожалуйста оставь. Лучше я на закуску какъ-нибудь собьюсь, въ самомъ дл, Петра Матвича позову, — остановила ее мать. — Пусть онъ налопается, но все-таки онъ толково напишетъ.

— Да вдь я только къ примру и писать не буду, а на словахъ…

— Ну, на словахъ, сколько хочешь. Языкомъ можешь болтать.

Дочь начала:

— Магарычева, Анна Михайловна, Прозвище надо. Въ пансіон меня звали: Кудлашкой. «Кудлашка». Дальше. «Полъ мужской или женскій». Какъ это странно! Ужъ Анна Михайловна, такъ значитъ женскій.

— А вотъ недавно, говорятъ, какого-то мужчину въ женскомъ плать поймали, — замтила мать.

— Но вдь все-таки онъ былъ Иванъ или Василій. «Какъ записанный приходится глав хозяйства и глав семьи?» Вы вдь глава семейства, вы и глава хозяйства.

— Врешь. Глава хозяйства купецъ Триклиновъ.

— Позвольте. Онъ домовладлецъ, стало быть, глава дома, а вдь хозяйство-то ваше…

— Да… и то…

— Ну, такъ, стало быть, я, глав хозяйства дочь? Глав семьи тоже дочь. Дочь.

— Надо два раза.

— Дочь, дочь. «Сколько минуло лтъ отъ роду или мсяцевъ?» Ну, двадцать два,

— Да вдь теб двадцать семь.

— Ахъ, оставьте, пожалуйста… Не ваше дло!

— Смотри, въ тюрьм насидишься за обманъ.

— Мн сидть, а не вамъ.

— Нтъ, мн, потому что я листъ подписать должна. Ты знай, я теб выставлю полностью двадцать семь лтъ, такъ и Петру Матвичу скажу.

— Можете говорить, что угодно, но я себ больше двадцати двухъ лтъ не признаю. Двадцать два. «Холостъ, женатъ, вдовъ или разведенъ?» Ну, это до меня не относится. Это для мужчинъ.

— Должна-же написать, что ты не замужняя.

— Понимаете-ли вы, тутъ только — холостъ, женатъ или вдовъ. «Сословіе, состояніе или званіе». Дочь коллежскаго регистратора.

— Врешь? Отставного и умершаго, надо прибавить.

— Ну, все равно.

— Какъ все-равно! Надо точка въ точку… Мн за обманъ-то отвчать, а не теб.

— «Здсь-ли родился, а если не здсь, то гд именно?» Въ Рязани. «Здсь-ли приписанъ, а если не здсь, то гд именно?» Ну, это до насъ не относится. Мы чиновники. «Гд обыкновенно проживаетъ: здсь, а если не здсь, то гд именно?» Зимой здсь, а лтомъ въ Озеркахъ.

— Но вдь жили и на Черной Рчк на дач. Не спутай, Бога ради, не подведи меня.

— Ну, въ Озеркахъ, на Черной Рчк и въ Новой Деревн.

— Нынче въ Колонію подемъ.

— Ну, можно прибавить и Колонію. Какъ хорошо Софь-то Алексевн будетъ, что нигд не спрашиваютъ женщинъ про замужество или вдовство. Она всмъ говоритъ, что вдова, а вдь на самомъ дл двица, нужды нтъ, что у ней мальчикъ. Можетъ ничего не писать.

— Не можетъ быть! Обязана!..

— Да нтъ-же здсь ничего про женщинъ! «Вроисповданіе»… Православное. «Родной языкъ». Само собой, русскій. Напишу также про себя, что говорю и по-французски.

— Ну, вотъ, только двадцать словъ и знаешь!

— Однако эти двадцать французскихъ словъ говорю-же! «Уметъ-ли читать?» Само собой… «Гд обучается, обучался или кончилъ курсъ образованія?» Въ пансіон у мадамъ Кошкиной.

— Да вдь ты тамъ не кончила, — замчаетъ мать.

— Я глухо и говорю. Понимай, какъ знаешь.

— Охъ, подведешь ты меня подъ отвтственность.

— «Занятіе, ремесло, должность или служба». Занятіе — читаю, шью, вяжу… Тутъ есть главное и побочное. Вотъ ужъ я не знаю какъ…

— А вотъ, гд главное-то занятіе — тутъ и пишу: «сижу на ше у матери».

— Какъ это глупо! Но хорошо, я напишу, а вы ужъ потомъ и расхлебывайте, — сказала дочь.

— Нтъ, нтъ, ты пожалуйста… Я пошутила.

Дочь отбросила отъ себя листъ и слезливо заморгала глазами.

— Всегда съ попрекомъ… Безъ попрека ни на часъ, — сказала она и отвернулась.

Купецъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ съ особенной важностью приступалъ къ составленію листа переписи. Былъ вечеръ, часъ девятый, воскресенье. Приказчики его лабазовъ, проживающіе вмст съ нимъ одной квартир и по случаю воскреснаго дня пришедшіе домой изъ лабазовъ въ семь часовъ вечера, не были отпущены со двора. Кухарка просилась проводить на желзную дорогу отъзжавшаго въ деревню кума, но и она не была отпущена по случаю переписи.

Въ гостиной комнат былъ раскрытъ карточный столъ и на немъ поставлена лампа. Тутъ же стояла чернильница и лежали письменныя принадлежности. За столомъ сидлъ самъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ въ халат, въ серебряныхъ очкахъ на носу, а по стнамъ на стульяхъ размстилась вся семья его. Семья была уже переписана. Оставалось внести только прислугу и приказчиковъ. Около Густомясова лежала цлая стопка паспортовъ, но по паспортамъ онъ не могъ внести въ графы вс свднія объ своихъ служащихъ, а потому и призывалъ ихъ для разспросовъ. Приказчики и мальчики давно уже толпились въ прихожей, въ смежной комнат и заглядывали оттуда въ гостиную черезъ полуотворенную дверь. Хозяинъ нсколько разъ кричалъ имъ: