— Ну, Соломонида, такъ Соломонида. Читать умешь?

— Только по вывскамъ, Иванъ Никитичъ, а такъ, по печатному, не умю.

— Стало быть, питейный домъ отъ портерной лавки всегда отличишь?

— Да что вы, Иванъ Никитичъ, я не пьющая.

— Ну, лучше ужъ я запишу, что ты читать не умешь.

— Воля ваша, хозяинъ.

— Годы въ паспорт поставлены правильно? Тутъ тридцать девять.

— Да кто-жъ ихъ знаетъ! Годы писарь пишетъ. Эта его дло. Написалъ, такъ значитъ, правильно. Больше ничего?

— Можешь уходить.

Кухарка кланяется и уходитъ.

— Софья! — кричитъ ей вслдъ хозяйка. — Въ опару-то не забудь изюму положить.

— Никифоръ Даниловъ теперь! — говоритъ Густомясовъ и кричитъ:- Никешка!

Входитъ лавочный мальчикъ въ пиджак съ хозяйскаго плеча, но съ обрзанными рукавами, и кланяется

— Никифоръ Даниловъ, — пишетъ Густомясовъ и спрашиваетъ:- Прозвище у тебя есть?

Мальчишка таращитъ глаза и не понимаетъ.

— Дразнятъ тебя какъ нибудь?

— Дразнятъ.

— Какъ?

— Мальчишки ерошкой дразнятъ, приказчики — ты, говорятъ, сопль.

— То-есть какъ это сбпль?

— А вотъ что я носомъ соплю.

— Ну, это не то. Гд обучался грамот?

— У Василь Ферыча.

— Кто это Василь Ферычъ?

— Учитель у насъ въ сел.

— Въ сельской школ учился, — говоритъ Густомяовъ, записывая. — А родился въ своей деревн?

— Нтъ, мамка сказывала, что я родился въ монастыр, - бойко отвчаетъ мальчикъ.

— Какъ въ монастыр, въ какомъ монастыр?

— А туда мамка на богомолье ходила. Она пошла въ монастырь Богу молиться, а я тамъ въ монастыр и родился.

— Да что ты врешь!

— Истинно, Иванъ Никитичъ… Меня въ деревн такъ и звали Монастырскій.

— Такъ вотъ оно прозвище-то у тебя какое! А ты говоришь про какого-то ерошку. Такъ мы и запишемъ: Никифоръ Даниловъ Монастырскій. Можешь уходить.

— Меня еще плаксой дразнили, господинъ хозяинъ, — заявляетъ мальчикъ.

— Ступай вонъ! Довольно.

— А то поросенокъ…

— Убирайся! Вотъ разохотлся! Да позови Веденейку!

Входить второй лавочный мальчикъ — Веденей.

1908