Билеты были дорогие.

Теперь зарплате за ноябрь пришел полный и окончательный трындец, а декабрьскую должны были выдать не раньше третьего. Третьего числа нового года, разумеется. Гарри смутно рассчитывал на рождественскую премию - не забыть бы заскочить завтра в Профсоюзный Комитет. Имя Мэдисон Скалье звучало для него сейчас мелодичнее и слаще всех сонат Бетховена вместе взятых.

Драко сел было в кресло первого ряда, но Гарри решительно направился в середину. Недовольно оглянувшись, Драко позвал спутника, но бесполезно: Гарри уже устроился на мягком сиденье и прикрыл глаза, показывая, что с этого места он никуда не уйдет. Пришлось перемещаться Драко; и до самого выхода Эудиана Паллмери блондин сидел и шипел Гарри на ухо, какой кошмарный из того вышел спутник. Гарри размеренно кивал в такт словам, не открывая глаз.

Повеяло духами, раздался шелест платья - слева на этот же ряд уселась какая-то женщина. Гарри слышал негромкие разговоры, шорох ног, покашливания, скрип сидений, - народ потихоньку собирался, ожидая начала концерта, - и плыл над этими звуками, качаясь на огромных, плавных волнах. Ему стало дурно, голова кружилась, но он стоически держался, пережидая приступ, полный пьяной решимости перетерпеть. А может, у него просто не осталось сил на то, чтобы подняться и идти искать туалет.

Раздались хлопки, сначала редкие, затем усиливающиеся, все более и более громкие, и Драко ткнул аврора локтем в бок.

Гарри подскочил, разлепив глаза, и увидел стоящего перед креслами высокого худощавого мужчину в черном фраке. У мужчины было вытянутое лицо с написанным на нем выражением мировой скорби, высокий выпуклый лоб заядлого интеллектуала и слишком длинные руки, которые он не знал, куда деть.

– Эудиан Паллмери, - зашипел Драко на ухо спутнику; как будто Гарри сам не догадался.

– Добрый вечер, - сказал мужчина грустно и обвел зал долгим взглядом, его тихий, казалось бы, голос с легкостью разнесся над хлопками, заполнив собой все пространство зала малых заседаний.

Аплодисменты на миг стихли и загремели с новой силой; Драко, аплодируя и улыбаясь, выбрал мгновение, чтобы ткнуть соседа сильнее, и Гарри, спохватившись, тоже захлопал, присоединяясь к общему шуму.

– Гляди, какие у него пальцы, - шепнул Драко, - он ими, наверное, две октавы охватывает.

Гарри кивнул; глаза у него безнадежно слипались, ему страшно хотелось вставить туда по сиклю.

– Я рад, что вы пришли сюда, чтобы встретиться со мной, - продолжил Паллмери заводить аудиторию своим необыкновенным голосом.

Его негромкий проникновенный баритон обволакивал сознание, подобно горячему песку, и Гарри почувствовал, что проваливается, летит вниз, просеивается сквозь шершавые колючие песчинки в черную бездну, а вслед за ним стекает голос Паллмери, выпевающий что-то совсем уже непонятное - а, это он перешел на итальянский?

Темные воды сомкнулись, и где-то там, наверху, заиграли тревожные, постоянно меняющиеся, эльфийские мелодии, неизменно завершающиеся долетающим до дна отзвуком аплодисментов.

– Гарри, пожалуйста, не храпи, - Драко толкнул его, выдирая на поверхность, Гарри на миг приподнял веки, кивнул, пробормотав невнятно: «Да-да», - и снова скользнул в теплую, гостеприимно распахнувшую объятия тьму.

Окончательно он проснулся, когда аплодисменты длились чересчур долго, не смолкая и не смолкая. Он выплыл к поверхности, ощущая, что уютная тьма сменилась сереньким полусветом, побарахтался немного на грани пробуждения и, вздохнув, открыл глаза. Кресла опустели: сидеть остались только они с Драко.

Малфой смотрел иронично, прищурив глаза, ожидая слов Гарри. Группа из десяти человек толпилась возле рояля, заслоняя Паллмери; Гарри посмотрел в ту сторону, потянулся, зевнул, чувствуя, как тело охватывает мелкая дрожь: в зале к ночи похолодало, - затем встал, и Драко поднялся вместе с ним.

– Идем к камину? Аппарировать с тобой в таком состоянии я не рискну, а водить твою консервную банку не умею.

– Я в порядке, - пробормотал Гарри.
– Поспал, и полегчало.

– Поспа-а-ал, - насмешливо, но не зло передразнил Малфой.
– Ох, Поттер, поразительный ты клобкопух. Пошли.

Он встал и направился к выходу; Гарри последовал за ним, смущенный. В конце концов, он никогда не утверждал, что без ума от музыки, и стоило предполагать, что у них абсолютно разные пристрастия и предпочтения…

У выхода, опираясь спиной о дверной косяк, стоял странный человек, одетый совершенно вызывающе для консервативного общества британских магов; подобную аляповатую красоту Гарри до сих пор видел только в одежде болгарских болельщиков.

Облегающий до неприличия черный полукамзол с серебряной шнуровкой, следующий каждому изгибу фигуры и расширяющийся только на уровне бедер, - да, собственно говоря, на уровне бедер и заканчивающийся, - наводил на мысли о том, что владельцу плевать на общественное о нем мнение. Он салонным вкусам не следует - он их создает. Две куцые фалды приподнимались при каждом движении экстравагантного господина, притягивая взор к местам, которые не принято называть вслух в приличном обществе; концентрируя внимание на мускулистых ногах, обтянутых шелковыми чулками, - тоже, кстати, черными. Остроносые черные туфли с серебряными пряжками и пальцы, унизанные перстнями, довершали облик мага - ему не хватало только широкополой шляпы и шпаги на поясе, чтобы казаться вырядившимся на маскарад «испанским грандом».