В гостиной прижалась щекой к стеклянной дверце. За стеклом стояла семейная фотография. Сделали ее несколько лет назад, когда родилась Соня. Маргарита Георгиевна с мамой сидели в глубоких креслах. Мама держала на руках Соню, позади нее стоял отец. А Катя стояла позади бабушки. Катя так долго смотрела на нее, что, не сознавая того, заговорила с Маргаритой Георгиевной: "Бабушка, мы ждем тебя, нам без тебя плохо..."

Иногда она словно впадала в забытье и в этом зыбком состоянии обращалась к родителям, но чаще всего к бабушке, все же понимая, что помощи от мертвых не получить. И в такие моменты слышала голос, похожий на свой: "Кто же ты? Холодная, самоуверенная, не похожая ни на кого. Если есть у тебя душа – ты человек. Но ведь душа это эмоции и чувства, надежда и вера, и поступки, на которые толкают чувства людей. Но ведь ты не делаешь так, как делают люди. А если и делаешь, только для того чтобы притвориться одной из нас. А если это так, то ты не человек, а дух. Так кто же ты?.." И пока этот голос остывал в ее голове, Катя понимала, что только бабушка может им помочь во многом, и потому время от времени обращалась к ее странной, нечеловеческой душе, пытаясь через огромные расстояния получить на свой зов отклик. И в унисон ей вторил еще один голос, быть может ангела-хранителя ее.

Но так же как накатывали теплыми волнами надежды, наваливалось жестокое отчаянье. Оно проносилось траурной лентой по краю сознания. И от его прикосновения мир тускнел. Если это происходило среди белого дня, было не так страшно. Посреди суеты и повседневных забот отчаянье слабело и теряло силу. Но если происходило это поздним вечером или ночью, когда небо за окном остывало, превращаясь в непаханое черное поле с искорками звезд, Катя начинала думать о том, что недавно либо отталкивала от себя, либо не замечала. О боли и страданиях неизлечимо больных или покалеченных людей. Об отчаянии родителей потерявших детей и о боли детей потерявших родителей. О равнодушии, слепой ненависти, о силе зла и тысяче хищных вещей этого мира. О многом и многом думала она в такие часы. Словно отчаянье породнило ее с такими же отчаявшимися душами по всей земле. Потому что отчаяние везде одинаково, под луной и под солнцем, в безлюдной тайге и в шумном городе. Но только отчаявшись, она ощутила тепло и свет надежды.

– Бабушка, бабушка,- прошептала Катя.- Возвращайся... Мы тебя ждем.

Она выключила свет и легла на диван. Вокруг нее царила тишина. Звезды мерцали.

В тот час, когда Катя незаметно уснула, полуночничали Василий Львович с Любой Стрекаловой.

– Завтра она заберет ребенка, и можно будет начать моральную подготовку,- неторопливо говорил Василий Львович о жене.- Ей нужно свыкнуться с мыслью, что скоро они останутся вдвоем. А мы заживем наконец семьей. Как же надоело прятаться от людей... Квартиру поменяем, обстановку, соседей.

– Не торопись, Вася,- Люба поставила перед ним чашку зеленого чая. И прижалась упругой грудью так крепко, что он вздрогнул.

– Не хочу я, Люба, время терять, - он увлек ее и посадил на колени.- Сколько мы так живем? Ни себе, ни людям. Устал...

– Мне с тобой хорошо,- прошептала она, едва касаясь губами его лица.- Не стало бы хуже.

– Господи, я как пацан! Вижу тебя и справиться с собой не могу... Спасибо...

– За что?- Ее теплое дыхание щекотало, а голос волновал кровь.

– За все, милая. За эти минуты, когда снова мальчишкой становлюсь. И этот шанс, Люба, я его не упущу. Кто же знал, что Малаховы погибнут? Но коли случилось так, почему бы не расставить все по своим местам?- Он обнял ее еще крепче.- Я ведь понимаю все, Люба. Самое привлекательное во мне – деньги. Но у нас с тобой есть сын, и я люблю тебя не на словах! И для вас готов на многое. Я завещание изменил. Все что мое - все сыну отдам!

– Не говори так, тебе еще жить и жить!

– И мне есть ради кого жить. Счастье мое!- Василий Львович поцеловал ее в губы.

Елена Ивановна ощутила дурноту, прислонилась к стене, но уже через мгновение почувствовала облегчение. Она постояла еще так, прислушиваясь к внутренним ощущениям и прошла в детскую. Они готовили эту комнату для Сони. На ремонт Василий Львович денег не пожалел. Елена Ивановна подошла к кроватке, застеленной одеялом с веселыми рожицами из мультфильмов. Она стыдилась признаться даже себе, но на самом деле завтрашний день и волновал и беспокоил ее.

– Завтра ты будешь со мной, Сонечка,- вполголоса сказала она.- Уже завтра ты будешь с нами, солнышко мое.

Она подошла к книжному шкафу. Книг в нем было пока что немного, но за стеклом стояли большие фотографии обоих Горловых и Сони. Психолог, к которому Елена Ивановна обратилась за консультацией, посоветовал ей исподволь, но настойчиво вытеснять из памяти ребенка все воспоминания, связанные с родителями.

Елена Ивановна посмотрела на снимок мужа и обратилась к нему также вполголоса:

– Завтра, Васенька, сбудутся наши мечты! А сил у нас хватит! Ведь мы еще не старые... Господи,- сказала она,- сделай так, чтобы завтра все было хорошо! Сделай так, чтобы Катя все правильно поняла. И чтобы Сонечка привыкла к нам быстро.

За те несколько дней, что канули в прошлое после смерти брата, в ее тяжелой душе что-то сдвинулось. Теперь она чувствовала любовь и нежность не к одному только Василию Львовичу.

А Шугуров в это время со снисходительной улыбкой смотрел на собеседника.