– Здравствуй, милая,- улыбнулась Маргарита Георгиевна, когда Катя откликнулась.

– Здравствуй, бабушка! Ты все еще в Италии?

– Да, Катенька, я еще недолго задержусь здесь. Как у вас дела?

– Хорошо. Соня живет у тети Лены. Я работаю.

– Где, милая?- Встревожено спросила ее Маргарита Георгиевна.

– Не волнуйся, бабушка,- рассмеялась Катя.- Работа на дому: делаю меню для ресторана.

– Это Шугуров тебе работу предложил?- Со знакомыми нотками в голосе спросила ее Маргарита Георгиевна.

– Я сама напросилась,- ответила Катя.

– Неужели у тебя деньги закончились, Катенька?

– Не в этом дело, бабушка. Мне вдруг стало скучно.

– Господи! Но сказать мне на это нечего. Я всю жизнь без работы не скучала. Может быть, напрасно...

– Бабушка...- начала было Катя, но запнулась.

– Что, милая?- Спросила Маргарита Георгиевна, так и не дождавшись продолжение.

– Бабушка, приезжай скорей...

– Катя, пока что я не могу. Потерпи еще немного. Ты ведь Соню наверняка каждый день видишь?

– Да.

– Как ей живется у Горловых?

– Хорошо. Тетя Лена нашла с ней общий язык. По крайней мере, Соня не плачет. Я не видела ее плачущей.

– Вот и хорошо,- улыбнулась Маргарита Георгиевна.- Напрасно ты волновалась и изводила себя. Хотя и тебя понять можно. Давай прощаться, Катенька. Я сегодня устала. Но мы еще созвонимся. Обязательно созвонимся, и очень скоро. До свидания, милая.

– До свидания, бабушка. Мы тебя ждем! Приезжай!

– Скоро приеду,- улыбнулась Маргарита Георгиевна.- Скоро уже приеду, милая моя.

Она положила телефон на столик и вновь откинулась на спинку кресла. Она на самом деле устала и очень хотела спать, сейчас у нее сил не было даже на то, чтобы добраться до кровати.

А Мельников в это время только добрался до своей квартиры. Он снял плащ и шляпу, повесил их в шкаф и прошел в гостиную. Обстановку в его квартире можно было назвать спартанской, если бы не развалы книг, газет и журналов. На столе были разложены фотографии, сделанные миссией ОБСЕ в африканских странах: Судан, Центральная Сахара, Чад. Мельников подошел к столу и, словно, оцепенел. С фотографий смотрели на него измученные лишениями и голодом люди; дети с раздувшимися животами дистрофиков; полуслепые, запаршивевшие без медицинской помощи старики; искалеченные кровавыми конфликтами и зверствами боевиков мужчины и женщины. Андрей Леонидович смотрел на фотографии широко открытыми глазами. Но перед его глазами роились уже совсем другие картины. Он видел осень девяносто пятого года, он видел военный госпиталь в предместьях Гудермеса...

В тот вечер на его столе умерло несколько солдат - срочников. Он вышел на улицу, стянул с головы колпак и закурил.

Начинался пасмурный вечер. Между палаток блестели лужи жирные от пролитого бензина. Мельников сделал глубокую затяжку и выпустил из ноздрей табачный дым плотными струями.

Над горизонтом с гулом прошли два вертолета. Где-то между палаток раздалась пьяная ругань. И вдруг до Мельникова донесся перебор гитарных струн, и он услышал, как срывающийся, еще совсем детский голос поет о войне и погибших друзьях:

Здравствуй, мама, вот пишу тебе письмо,

Знаешь, мама, у меня все хорошо.

Светит солнце, все нормально у меня.

А в горах стоит туман...

Этих мальчиков привозили в их госпиталь каждый день, и каждый день они умирали...

Мать не знает, как мы ходим по горам,

Мать не знает, как бывает трудно нам.

Как проходят наши юные года.

На Кавказе идет война!..

Мельников с трудом перевел дыхание. Он помнил глаза матерей и отцов, которые прорывались, пробивались сквозь кордоны, сквозь войну, находили своих сыновей и увозили их отсюда. Он помнил каждую из этих женщин и каждого мужчину, и он помнил их глаза...

Под шум и взрыв гранат шагает наш отряд!