Какая глупость — быть всеми любимым. Ложно любимым. Не это ли чувство рождает в душе настоящую пустоту?

А как насчет счастья в личной жизни? Ведь она хотела Ричарда? Нет, кого-то лучше Ричарда, в тысячу раз интереснее, красивее, заботливее? Кого-то замечательного, кого можно было бы обнимать, держать за руку, наслаждаться каждым проведенным вместе мгновением? Кто не отказался бы провести с ней двухнедельный отпуск, кто никогда не ответил бы в трубку равнодушной фразой «давай в другой раз»?

Оказалось, и это желание потухло, побледнело и выцвело, как пролежавший годами на пороге половик.

Просить для себя незнакомца? Надеяться на совместное счастье?

Незнакомца не хотелось.

Совсем некстати всплыло в воображении знакомое лицо с серыми, как утреннее небо, глазами. Черные брови, черные ресницы, широкий разворот плеч в темной куртке, уверенная походка, всегда спокойный голос…

Ну, вот еще… Не хватало только влюбиться в проводника. В мужчину-учителя, мужчину гида, ведущего по пути знания достойных. Мужчину, для которого она всего лишь высокомерная девчонка с дурацкими запросами и с которой он даже не пришел попрощаться.

Нахмурившись от того, что пытающееся выбраться из душевного разлома настроение при мыслях о Майкле снова сделалось пасмурным, Марика поерзала на месте и уткнулась недовольным взглядом в пилон, будто это не она сама, а стоящий на опушке камень во всем виноват.

Вот о чем теперь просить? Четыре семечки, а просить не о чем. Бред. Идиотизм, которого, перешагивая порог бабкиной двери, нельзя было предположить.

Через секунду, прервав безмолвное негодование, послышались приближающиеся из рощи шаги.

— Ты еще не пробовала? Сидишь, думаешь?

Он был все таким же розовощеким и оптимистично настроенным. А еще кудрявым, вспотевшим и изрядно потерявшем в весе.

Рон.

Шумно отдышался, критичным взглядом окинул пилон, хмыкнул, подошел к нему ближе и сбросил на траву рюкзак.

Не Майкл, пришел совсем не Майкл, а она почти обрадовалась, почти поверила… Марика вздохнула.

— Ты не знаешь, как тут все работает? — раздался веселый голос.

— Нет. Я еще не пробовала.

— Думаю, тут должно быть просто…

Он никогда не унывал, этот увалень. Никогда не терял настроя, мотивации, вдохновения. И, похоже, совсем не терзался сомнениями; не то, что она. Наблюдая за появившимся на поляне гостем, Марика откровенно ему завидовала и все никак не могла решить: вовремя он пришел или нет? С одной стороны будет любопытно взглянуть на Пилон в действии, с другой — ей не дали как следует подумать. Хотя, еще будет время.

Если не придет очередной просящий.

— Думаю, надо закопать семечку в землю у основания — сверху все равно не положишь, а выемок нет — совать некуда. Лучше поставлю рядом палочку, чтобы не забыть место, куда закапывал. А то вдруг не сработает.

Рон принялся деловито кружить по поляне в поисках маячка-индикатора, изредка поглядывая на Марику.

— Слушай, а что ты будешь делать со своим зверем? Заберешь или оставишь?

Он, конечно, имел в виду лежащего у ее ног Арви.

— Не знаю пока, — ответила она честно и вздохнула: сама не первый час терзалась этим вопросом. Если забрать, не зачахнет ли в бетонной клетке? Где ему гулять? Что делать? Ведь привык к просторам. Но и к ней привык тоже…

Не отягощенный размышлениями кот, греясь на солнце, изредка подергивал длинным ухом.

— Я бы забрал, хороший…

Марика, совсем как когда-то, напряглась: почему люди так любят давать советы? Особенно когда их не просят.

Рон тем временем отыскал палочку, вернулся к Пилону и принялся сосредоточенно зарывать семечку в землю; от сваи доносились напряженное дыхание и звук отлетающих в сторону комьев земли.

— Смотри, чужую не задень, а то восстанут духи потревоженных желаний и придут за собой, — зачем-то съязвила она.

— Тьфу, дура. Что попало говоришь.

— Так там, должно быть, их уже сотни или тысячи зарыты, места живого нет.

— Тут все волшебное, поди, пропадает сразу же, как присыпается землей.

— Все равно не рой слишком широко и глубоко…

— Да не рою я!

Он, оказывается, тоже нервничал, почему-то она заметила это только теперь, и их призванный скрыть волнение диалог, может, и продолжался бы, если бы в воздухе, прямо перед лицом поднявшегося с коленей Рона, не высветились яркие желтые буквы.