— А ружья куда?

— Ружья, ага. Припрячем их в камнях, заберу на обратном пути, завтра. — Он вздохнул, слегка устало, потом бодро сказал мне: — Билли, будь любезен, загляни в мой седельный мешок. Там фляжка с водой, да и перекусить найдется.

— Вон как! — я нескладно, но слез с лошади.

— Билли!

— Что?

— Знаешь, сглупил я. Нас обоих могли и пристрелить. Но эти люди... люди страсть как меня обозлили. Совершенно не умеют себя вести.

— Точно, — подтвердил я, роясь в седельном мешке. — Совершенно не умеют себя вести.

Он сидел в задумчивости, шляпа на затылке.

— Интересно, офицеры они или рядовые?

— Наверняка не джентльмены.

— Сам я был офицером. Оттого мне трудно сказать наверняка, В любом случае, надеюсь, они благополучно спустились с горки,

— Я надеюсь, что наоборот.

— Твоего дедушки, хорошо, тут не было. Он бы этих людишек убил. Задушил бы голыми руками. — Лу взял у меня фляжку и бутерброд в пергаментной бумаге. — И вот еще что, Билли...

— Что? — Я разворачивал свой бутерброд.

— Лучше не рассказывать ему про это приключение.

— Почему же?

— Боюсь, старик что-нибудь выкинет в ответ. Зайдет слишком далеко. Лучше не рассказывать.

— Согласен, Лу, если ты так считаешь.

Лошади, привязанные к ближайшей сосне, зачастили копытами, когда мы собрались поесть. Лу посмотрел в их сторону.

— Эй вы оба, не слыхали разве, лев поблизости бродит.

Кони внимательно глядели на Лу.

— Не кто-нибудь, — он сказал. — Лев.

Оба коня стояли не шевелясь. Лу улыбнулся мне:

— Теперь и поесть можно.

Отдохнув с часок в полуденную жару, мы снова сели верхом и продолжили подъем в гору. Остаток дня провели в поисках рыжей лошадки, сворачивали на разные тропки, обследовали заросли дубняка и чащи можжевельника. Достигнув того места, где в проселок вливалась старая старательская тропа, осмотрели и ее, проехали по следам джипа несколько миль на север и уткнулись в испытательный центр на Белых песках. Железные ворота были на засове, а железный забор тянулся на восток сколько хватало глаз, вниз по холмам и сквозь равнинную пустыню, с западной же стороны уходил по склону к прогалу меж Ворьей горой и началом хребта Сан-Андрес. В восьмидесяти милях от точки, где мы стояли, развлекаясь надписями «Не подходи — опасно!», находился пункт, в котором был произведен взрыв первой атомной бомбы.

Возвращаясь этим путем, мы заглядывали на ответвляющиеся оленьи и коровьи тропы. Там, наверху, неразличимые отсюда, находились неиссякаемый источник, кораль и старая деревянная хижина, в которой нам предстояло ночевать. А над той хижиной, над линией леса врезался в синь неба голый зазубренный пик.

— Что там? — показал я на вершину. — Ведь что-то должно быть.

— Чего ты там ждешь?

— Не знаю. А ты был, Лу, на вершине?

— Взобрался однажды. На своих двоих. Конь туда не доставит.

— И что удалось тебе там обнаружить? Что именно?

— Боже мой, ну и приставучий, — с улыбкой сказал Лу. — Я заранее сочувствую женщине, которая за тебя выйдет.

— Я жениться не собираюсь. Мне больше по душе кони.

— Ну уж и загнул.

— И все-таки, — терпеливо продолжал я, — что ты там увидел? Конечно, не считая камней.

— Кроме камня? Ну, травку. Чуток. Странная такая, но зеленая. И меленькие цветочки, крохотные, не больше снежинки. Шарики от диких овец. Гнездо орла.

— Еще что?

— В общем, ничего более.

Дальше мы ехали молча, через прогалы между малорослыми соснами.

— Смотри, — Лу указал на отпечатки острых копыт, пересекавших тропу, — олень с двумя важенками прошествовал, пяти минут не прошло. Видал, кто-то из них писнул? Пяти минут нет. Нам бы полагалось их заметить. Похоже, старею.

— А сколько тебе, Лу?

— В прошлом году тридцать три было. Самое время для распятия. Вместо того я женился. На следующий год будет тридцать пять. Можно выставлять себя на выборах президента.

— Ты собираешься выставиться на президента?

— Есть над чем подумать. В Гвадалупском округе. поддержка будет. Поживем, увидим.

Солнце уже висело над самым оплечьем горы, но с силою било пока с безоблачного неба, когда мы с Лу вернулись на старый проселок и отмерили несколько его последних зигзагов перед ровной площадкой, где помещались кораль и хижина. Гнедой жеребец, расседланный и лоснящийся, пасся близ кораля. Дымок вился над трубой печки, стоявшей в клетушке, а в дверях, заслышав наших лошадей, появился дедушка.