— Поддел он тебя, — заметил Лy. — А ты что отвечал?

— Да, отвечаю, верю в ваши мероприятия, а он и скажи: так делайте по моему совету, не то запретим вам скот пасти, будете кормиться маргарином и консервами.

— Как все, — кивнул Лу. — Да он из тебя, похоже, котлету сделал.

— Не иначе, — ответил старик.

Помолчали.

— Что же ты сделал, дедушка? — спросил я.

— Стыдно признаться, вышел из себя. Но кровь из него я сцедил в поливальную яму, чтоб ни капли влаги этой драгоценной не потерять, а тело у входа в барак зарыл, где — замечал ты, наверное, — растут мальвы, все такие прямые и богатые. С розовыми цветами которые. А назавтра явился с визитом молодчик из службы охраны рыбы и дичи, хотелось ему показать мне нового типа ружье — синильной кислотой стреляет, для истребления койотов, лис, пум — горных львов, других плотоядных доисторических видов зверей.

— Как же это ружье с синильной кислотой работает, Джон?

Дед сбросил пепел с сигары на подвернувшийся муравейник.

— Преотлично.

— Прогресс не остановишь.

— Наседают на меня, как же. Теперь взялись кружить над землей в самолете и повсюду расшвыривать сальные шарики. Диким зверям по вкусу они. Может, и детям тоже, уж не знаю.

— Сальные шарики? — переспросил я.

— Из мяса они, — разъяснил Лу, — с начинкой.

— Не ведая, что там за начинка, — продолжил дедушка, — ты, глядишь, в один прекрасный день и отведаешь. В шариках изумительный новый яд, действует на всех животных кряду. Убьет первого зверя, который его съел, убьет того, кто первого съел, и того, кто второго, и так далее. Конечно, яд разбавляется от жертвы к жертве, так что в конце концов мы увидим, как грифы растолстеют и летать не смогут, а черви разжиреют и ползать перестанут.

— Вот он, прогресс, — отметил Лу. — Самый что ни на есть.

— Его-то я и боюсь, — сказал дед, — прогресса этого. Давайте вспять пойдем. Почему прогресс должен прогрессировать против меня и койотов?

— Сила он неостановимая. Больше становятся ракеты, больше должны быть и площадки для их испытаний.

Старик скорчил гримасу и, не желая обсуждать эту проблему, сменил направление разговора:

— Закрой рот и открой глаза, глянь на гору. — Он указал на высоченный гранитный пик, сверкавший сейчас в лучах восходящего солнца.

— Отчего гора называется Ворья? — спросил я, дивясь, как голые серые утесы преображаются в золотистые.

— Она принадлежит государству, — заявил дед.

— Угу, государство уворовало ее у скотоводов, — продолжил Лy,— а скотоводы уворовали ее у индейцев. А индейцы... у орлов, что ли? Львов? А прежде?..

— Прежде чего?

— Смотри, — торжественно произнес дед, — приглядись, как свет по горе спускается, катит на нас, будто волна. — Старик явно гордился своей горою.

— Да, будто волна, — согласился Лу. — Но чей это свет? Чья гора? Чья земля? Кто владелец земли? Ответь-ка мне, старый коняга. Помещик? Тот, кто ее обрабатывает? Тот, кто последним уворовал?

Солнце било в спину нам, ехавшим по направлению к горе, к дедовой горе, наши тени вытягивались впереди, стелились по камням, кустам, кактусам, пескам до самого подножья предгорий. Воробьи порхали гроздьями, словно темное конфетти, чирикали помаленьку, а перепелки в тени зарослей левее бежали подальше, издавая жалобные вскрики.

— Земля — это я, — сказал дед. — Я эту пыль глотаю семьдесят лет. Кто кому владелец? Меня отсюда только с корнем выдернешь. Бог мой, сигары забыл.

— Голова песком забита, — пробурчал Лу. — Упрям как был. Голова задом наперед привинчена.

— У всякого свои недостатки, ты, политик.

Достигли забора, западной границы недвижимой собственной моего старика. За этой чертой начинались холмы, взгорье, которое дед и его отец использовали под летнее пастбище девяносто лет подряд, но принадлежало оно, в юридическом смысле, федеральному правительству. Дед арендовал эту землю на каких-то сложных условиях. Земля по ту сторону забора ничем, однако, не проявляла своего государственного положения — выглядела она совершенно естественной и обыкновенной. Никогда не догадаешься, глядя на нее, что принадлежит она Соединенным Штатам Америки и на картах изображается зеленым, под цвет мундира.

Вот и ворота, которые дед мой возвел, а теперь моя очередь отпирать. Открыл я ворота, провел вперед лошадь и закрыл створки за своими спутниками. К забору намело кучей перекати-поле, валялись тут и беспорочно белые, отполированные песком коровьи кости, оставшиеся от жертв давнего, почти забытого бурана.

Холмы все ближе. Одинокие можжевельники на их северных склонах казались больше, но видны были не яснее, не четче, нежели с пятимильного расстояния. Воздух в этом краю, если только безветренно, чист на удивление, одним только светом и пропитан да озоном, обещанием молний. Хорошо в нем и дышать и видать.

Прямо впереди холмы прорезал каньон, в его устье стояли кораль, и ветряк, и чан, полный воды. Рядом топталось стадо, по-оленьи сторожко наблюдало, как мы приближаемся. Лошади ни единой. Мы остановились.

— Давайте-ка, — предложил дедушка, — покуда они в перепуге не затоптали проселок, округу обследуем, не бродил ли тут конь.

— А, по-твоему, лев не мог на него напасть? — спросил я.

— Нет.

— Уж больно много чести для льва одолеть взрослого коня, — подхватил Лу. — Даже такого простачка, как Лентяй.