С Джоанной Обри держался учтиво и сдержанно, опасаясь, что супруге кое-что известно о его антиохийских похождениях. О, в богатой и развращенной Антиохии в самом деле можно было потерять голову и забыть о всякой сдержанности. Этот город, по-ромейски роскошный, по-восточному изнеженный и к тому же привлекающий христиан и еретиков всех мыслимых конфессий и толков, вселяет в человека крайнее легкомыслие и самые низменные побуждения. Похоже, именно это и случилось с беспутным Обри де Ринелем. Однако Уильям не стал унижать сестру и умолчал о том, кому отдал предпочтение ее муж. И если Джоанна сторонится супруга, то лишь потому, что все еще ходит к лекарям за очищающими снадобьями и опасается заразить Обри…

Но чем больше маршал размышлял о ее сближении с мнимым госпитальером или лазаритом, тем больше склонялся к мысли, что сестра была бессовестно обманута. И тем не менее Джоанна избегает мужа и по-прежнему грустит. Недолгое время, когда она вдруг снова стала веселой и шаловливой, ушло, и теперь он жалел об этом так же, как прежде осуждал ее за легкомыслие. Ведь Джоанна, что ни говори, славная девочка, живая, умная и прелестная.

Уильям еще раз от всей души помолился за сестру, за то, чтобы ее миновали все беды и болван Обри оценил ее по достоинству. Ибо она его жена перед Богом и людьми, а значит им придется жить вместе.

Стояла ночь, когда Уильям вышел из часовни. Прибывающая луна поднималась из-за башен Темпла, очерчивая их строгие черные силуэты на фоне южного неба. Город еще не уснул, воздух был теплым, с моря доносился плеск волн об уступы прибрежных укреплений. Галереи, на большой высоте пересекавшие внутренний двор и связывавшие между собой башни замка, казались гигантской черной паутиной, а каменные гаргульи на них — горбатыми демонами.

Уильям взял из стойки меч, оставленный при входе в часовню, и начал неспешно подниматься в верхние покои. В окнах башни, где располагался король Филипп, еще горели светильники, слышались отдаленные звуки музыки. Французские рыцари вели куда более светский образ жизни, чем орденские братья, и это не нравилось Уильяму — своей вольной и зачастую праздной жизнью французы смущают тамплиеров, привыкших к суровой строгости.

Но это были посторонние, суетные мысли. Облегчив душу молитвой, маршал не желал поддаваться раздражению. Поднявшись в донжон, [143] он немного задержался, чтобы напомнить подручному орденского сенешаля, что завтра ему надлежит заняться проверкой надежности внешних решеток.

Неожиданно его собеседник сообщил, что маршала ожидает некий брат-лазарит.

— В такой час?

— Он явился еще до вечерней молитвы, но, видимо, у него важное дело, раз он до сих пор здесь. Никто из нас не осмелился приказать этому несчастному удалиться. Мы… словом, мы избегали даже приближаться к нему.

Уильям знал, что накануне в Акру прибыло несколько прокаженных рыцарей. Что привело к нему одного из них? Неурядицы с жильем? Или кто-то посмел обидеть и без того несчастных братьев ордена Святого Лазаря? Месяц, проведенный в безделье, плохо сказывается на людях — больного могли оскорбить или грубо прогнать.

— Пусть придет в большую галерею, — приказал де Шампер.

Большая галерея была не чем иным, как просторным широким залом, дальний конец которого скрывался в полусумраке. Здесь еще не погасили масляные лампы, установленные на кованых треножниках, и их желтоватый свет сливался с призрачным светом луны, проникавшим сквозь высокие окна. Стену напротив, украшенную сарацинами изречениями Пророка, занимали щиты орденских братьев — бело-черные, миндалевидные, с алыми крестами.

Лазарит вышел из бокового прохода и сразу же направился к маршалу, стоявшему у окна. Его голову до плеч скрывал поблескивающий металлом топхельм, серая котта с зеленым крестом падала крупными складками поверх слабо позвякивающей кольчуги, двигался рыцарь неторопливо и грациозно, как породистый скакун. Ужасающая болезнь, из-за которой он прячет свое лицо, — и такая сила и грация в каждом движении!

Уильям ощутил, как в душу закралось смутное подозрение, но когда он приветствовал рыцаря, его голос звучал спокойно:

— Слава Иисусу Христу, брат!

— Во веки веков! — отозвался тот. Голос рыцаря из-за шлема звучал несколько приглушенно.

Шлем был прекрасной работы, прорезь для глаз довольно широкой и достаточно длинной, чтобы не мешать обозревать поле боя. Глаза лазарита показались маршалу светлыми. Были ли они голубыми?

— Я слушаю вас, брат.

Лазарит глубоко вздохнул и опустился на колено.

— Мессир маршал, прошу позволить мне покинуть Акру.

Это было неожиданно. Уильям молчал, наблюдая, как лазарит поднялся и стал пояснять:

— Я вынужден признать, что мое прибытие в Святую землю было ошибкой. Дома у меня остались неоконченными крайне важные дела, требующие моего присутствия. Мне необходимо вернуться, чтобы исполнить обязанности, которые налагает на меня мой род. Поэтому прошу вас выдать мне и моей свите разрешение отплыть на одном из кораблей, следующих в Европу.

Уильям сухо заметил, что, вступая в орден лазаритов, более того — признавая свою болезнь, рыцарю уже не должно заниматься мирскими делами. Тем более странно слышать подобные речи от брата, только что сошедшего с корабля. Ведь он не ошибается и его поздний гость прибыл не далее как вчера?