– Позже… солнце проходит сквозь них, – Паскаль показал на бойницы, – и тогда они… живые. Девушка molto bella, да?

Ди завороженно смотрела на стену.

– Да!

Спичка погасла, и Паскаль зажег следующую. Он обнял Ди за плечи и повернул ее к портретам солдат:

– Рыбаки рассказывал, два немецких солдата жили здесь в войну, смотрели море, да? Один нарисовал.

Юноша, совсем мальчик, на первом портрете смотрел куда-то в сторону. Гордо поднятая голова, мундир, застегнутый на все пуговицы. Второй, постарше, был изображен в рубашке с распахнутым воротом. Этот, казалось, смотрел Ди прямо в глаза. В его взгляде, хоть краски и поблекли, читалась настоящая страсть.

– Вот этот – художник, – уверенно сказала Ди.

– Откуда вы знаете? – Паскаль наклонился к картине.

– Не знаю. Он похож на художника. И он смотрит прямо на нас. Он, наверное, в зеркало смотрел, когда писал.

Ди подошла к бойницам и выглянула наружу.

– Как здесь здорово! Спасибо вам, Паскаль! – Она закрыла рукой рот, как будто старалась не заплакать. – Представьте себе: быть талантливым художником, жить здесь, рисовать и знать, что твои картины никто не увидит. Грустно, правда?

Она вернулась к стене и взяла у Паскаля еще одну спичку. По стене катились пенистые валы, два юноши смотрели вдаль, две девушки загадочно улыбались, обернувшись к зрителю вполоборота, – классические портретные позы.

– Смотрите, – сказала Ди. – Вот эта у него не вышла. И он исправил ошибку. Спорим, он рисовал по фотографии? Вот тут горбинка получилась слишком большой, и глаза запавшие.

Теперь Паскаль и сам понял, что американка права.

– Наверное, он очень ее любил, – сказала Ди.

Она повернулась, и в мерцающем свете спички Паскалю показалось, будто в глазах ее блеснули слезы.

– Как вы думаете, он вернулся домой живым?

– Да, – прошептал Паскаль. Они стояли так близко, что могли поцеловаться. – Да. Он видит ее снова.

Ди нагнулась и задула спичку. В наступившей полутьме она шагнула к Паскалю и крепко его обняла.

– Господи, как бы мне хотелось, чтобы так и было!

Было четыре часа утра. Паскаль лежал и вспоминал, как они сидели в темном бункере. Может, надо было ее поцеловать? За всю свою жизнь он целовался только с одной девушкой, с Амедией. Если честно, она первая его поцеловала. Может, он и решился бы, но ему до сих пор было ужасно стыдно за свою промашку с кортом. Как это он сам не додумался, что мячики будут падать в воду? На картинках игроки никогда не промахивались. Все-таки он идиот. Теннис казался ему зрелищем сугубо эстетическим. Ему нужен был не корт, а красивая картинка. Что там мячики! Сами игроки могут упасть со скалы. Ди Морей права. Он поставит забор повыше. Это просто. Одна беда, высокий забор испортит картинку. А он так здорово все представил: открытый всем ветрам корт высоко на скалистой площадке, игроки в белых костюмах, девушки, потягивающие коктейли под цветастыми зонтиками. Если поставить забор, то с моря, с яхт, корт никто не разглядит. Можно, конечно, сетку натянуть, но тогда вида на море с площадки не будет, и вообще, они же не в тюрьме? Кому нужен brutto, тюремный теннисный корт?

В тот вечер человек, которого ждала Ди Морей, так и не приехал. Паскалю стало стыдно. Он желал сопернику смерти в бурных волнах. А вдруг Бог услышал его и исполнил его просьбу? На закате Ди ушла в свою комнату, а с утра ей снова стало совсем плохо. С постели она вставала, только когда ее рвало. Потом в желудке уже ничего не осталось. Ди сидела в дверях ванной, по щекам ее катились слезы. Ей не хотелось, чтобы Паскаль видел ее такой, поэтому юноша устроился в коридоре у порога и держал прекрасную американку за руку. Внизу шумно возилась на кухне тетя Валерия.

Ди судорожно вздохнула.

– Расскажите мне что-нибудь, Паскаль. Расскажите, как художник снова встретился со своей девушкой.

– Они поженились и имеют пятьдесят детей.

– Пятьдесят?

– Может, шесть. Он стал известный художник и когда рисует женщину – только ее.

Ди снова вырвало. Отдышавшись, она спросила:

– Он не приедет, да?

Странная это была близость: они держались за руки, но находились в разных комнатах, разговаривали, но не видели друг друга.

– Приедет, – ответил Паскаль.

– Откуда вы знаете? – прошептала она.

– Знаю.

– Откуда?

Паскаль закрыл глаза и сосредоточился, чтобы все правильно сказать по-английски.

– Потому что… если вы ждете меня… я бы полз на коленях от Рима, – прошептал он.

Ди сжала его руку. Ее снова тошнило.

Он не приехал. Паскаль ужасно разозлился. Как он мог послать больную женщину в рыбацкую деревушку и забыть про нее?! Да что он вообще за человек?! Паскаль хотел было позвонить по телефону в Гранд-Отель из Ла-Специи, но потом решил лично посмотреть подонку в глаза.

– Я поеду в Рим, – сказал он Ди.

– Не стоит, Паскаль, ей-богу, это ни к чему! Я поеду в Швейцарию, как только мне станет полегче. Может, он мне туда написал, а я и не знаю.

– Мне надо в Рим. – Паскаль решил, что проще будет солгать. – Я найду этого Майкла Дина и скажу ему, что вы ждете.

Она на секунду задумалась, потом улыбнулась:

– Спасибо, Паскаль.

Он оставил тете инструкции, как ухаживать за прекрасной американкой. Пусть спит, сколько хочет, ест только то, что хочет, и никаких нравоучений насчет подобающей длины ночной рубашки. Если американка заболеет, надо послать за доктором Мерлоньи.