Светлана, чуть улыбнувшись, удовлетворенно кивнула:

— Мы с вами, Катенька, еще обсудим это. А пока — хотите совет? Чтобы встреча с вашим папой прошла успешно, отпустите себя. Свои чувства. Не нужно играть…, это у вас не очень хорошо получается. Просто — будьте самой собой. Катерина благодарно посмотрела на свекровь.

К перрону подошли, когда поезд уже почти остановился, и им пришлось, чуть ли не бежать, чтобы успеть к третьему вагону, находившемуся в конце состава. Игорь на буксире тащил Катю, не успевающую за быстро идущим мужем. Они все же успели вовремя — проводница выпустила лишь первого пассажира. Пытаясь отдышаться от быстрой ходьбы, Катя напряженно следила за выходящими на перрон людьми — отец все не появлялся. Нервозность Кати передалась и Игорю, который не отрывал взгляда от сосредоточенного личика жены.

— Кать, не нервничай ты так, — он ободряюще легонько сжал её ладошку, которую все время держал в своей руке, — все будет хорошо. Я уверен.

Не успел он произнести последнюю фразу, как супруга резко побледнела и сдавленно охнула.

Гоша проследил за Катиным взглядом, недоумевая, чем вызвана такая реакция супруги и увидел выходящую из вагона высокую худощавую элегантно одетую пожилую даму с замысловатой прической. Судя по холеному, породистому лицу, в молодости дама была невероятно красива. Именно дама — назвать старухой эту женщину у Игоря просто не повернулся бы язык.

— Бабушка!! — Выдохнула Катя, в глазах которой читалась откровенная паника, и Гоша отчетливо понял — настоящие проблемы в его жизни только начинаются.

Сколько бы ни старалась Катя, ей никогда не удавалось понять мотивов поступков своей бабушки.

Она могла принести с помойки бездомного больного котенка, вымыть выкормить, и вылечить его. Чтобы потом — бесформенный и жалкий комочек свалявшейся шерсти, превратился в роскошного кота по имени Маркиз, ни на шаг не отходившего от своей спасительницы. Она могла купить на всю пенсию корм для бездомных животных и отвезти его в приют и с такой же легкостью могла равнодушно пройти мимо старухи просившей милостыню у супермаркета.

Могла накормить бомжа, помочь ему пристроиться в ночлежку и спустить с лестницы очередного просителя с плакатом о помощи больному ребенку или агитатора за какую-нибудь фракцию в период выборов.

Будучи в прошлом блестящим торакальным хирургом и уйдя на пенсию почти в семьдесят лет, Елена Станиславовна, и до сих пор не отказывала в консультациях бывшим ученикам, продолжившим её дело, иногда даже в особо тяжелых случаях принимая участие в операциях. Были случаи, когда она срывалась посреди ночи, спасать какого — нибудь работягу, и буквально на следующий день отказывалась ехать в институт, чтобы прооперировать крутого братка, пострадавшего в очередной разборке. В криминальных кругах Питера прекрасно знали, если профессор Репнина отказывается — угрожать ей бесполезно.

«Я давно перестала бояться смерти, любезный, — сказала как-то Елена Станиславовна отморозку, имевшему за плечами три судимости и размахивающему пистолетом у неё перед носом, когда она отказалась оперировать его друга, — потому что слишком часто сталкиваюсь с этой дамой. Так что стреляйте, если вам так хочется. Приятелю вашему это все равно не поможет, а вот я избавлюсь, наконец, от вашего назойливого общества. Пусть даже ценой собственной жизни».

При этом она одарила ошалевшего братка таким взглядом, что он сдулся как воздушный шарик, разом растеряв всю крутость, словно почувствовал себя жалким щенком, посмевшим тявкнуть на матерого волкодава.

Однажды Катя, будучи шестнадцатилетней девушкой, спросила её — если она и папа так не любят нынешнюю власть, почему они не уедут за границу, благо родственников у них там предостаточно, а эмиграция теперь разрешена? Елена Станиславовна ответила не задумываясь: «Дитя мое, мы никогда не были предателями. Твои деды не оставили Россию в годы революции и репрессий, так неужели ты думаешь, что я и твой отец предадим её сейчас, когда правят бал эти „господа“ в опорках».

Елена Станиславовна прожила долгую и трудную жизнь. Она родилась во времена, когда слово «дворянин» было сравнимо с ругательством. Её отца Станислава Стрешнева бывшего командиром полка красной армии, в тридцать седьмом году объявили врагом народа и расстреляли только за то, что его предки были в родстве с российским императором. И даже то, что Станислав добровольно перешел на сторону большевиков и был героем гражданской войны, не сыграло особой роли. Жену Стрешнева с двумя детьми спасла молоденькая девушка Паша, работавшая у них кухаркой. Рискуя жизнью, под покровом ночи, она тайно вывела их из Москвы, а потом привезла к своему отцу, жившему на одиноком кордоне, затерянном в глухих лесах Вологодчины. Почти три года прожили они там, пока перед самой войной, Александру с детьми не забрал к себе её дядя, бывший тогда директором крупного машиностроительного завода в Челябинске.

А потом началась война. Елена до сих пор помнила, как они с матерью провожали Алексея, её старшего брата, уходившего добровольцем на фронт.

Для Стрешневых Родина всегда была чем-то большим, чем просто место, где они родились. Для них она была Россия — святыня, за которую отдавали жизнь их предки. И пусть на тот момент она была Советами, власти которых втоптали в грязь лучших её представителей, обратили в прах половину русских святынь, уничтожили церкви и сожгли иконы. Пусть, они разрушили семью самой Александры, убили её мужа и осиротили её детей — главным приоритетом для неё было то, что Россия в опасности. И Александра Николаевна, не задумываясь, благословила сына.