В глубине отеля обнаружился небольшой бар. Он был совершенно пуст, если не считать пожилого бармена с багровым лицом, а из напитков выбирать пришлось из двух сортов бутылочного пива.

— Последние капли спиртного ушли позавчера вечером, — пояснил бармен. — Попробуйте вот это пиво в маленьких бутылочках. Если вылить две в большую кружку, получается вкусней.

Я так и сделал, а потом уселся со своей кружкой в углу и закурил трубку.

Дождь зарядил по-настоящему, и в баре стало темно. Темно и грустно.

— Не такой уж погожий денек оказался, — сказал бармен. — Ох и непредсказуемая погода у нас весной! — Он вздохнул. — Остаетесь на обед?

Я кивнул и добавил, что нас только двое.

— Пойду передам на кухню.

Бармен еще раз вздохнул и вышел. Видимо, он же был и хозяином этого отеля: сам по себе отель был очень приятный, а вот бар — мрачнее не придумаешь. Я прихлебывал пиво, курил и смотрел на бегущие по окну струйки, размышляя, как лучше ответить на вопрос Элизабет, если она повторит его за обедом. А потом начал вспоминать нашу последнюю встречу с Джоан Элингтон.

Была ранняя весна 1919-го, и я только что прибыл из Франции на вокзал Виктория в Лондоне, очень довольный собой. Формально я приехал на побывку, но был почти уверен, что скоро придет приказ о моей демобилизации. Итак, бывалый вояка Грегори Доусон, изрядно принявший на грудь (свежее спиртное уже мешалось со вчерашним, выпитым в Булони), стоял на перроне. Был самый разгар дня. Я оставил вещмешок в камере хранения и, взяв с собой только небольшую сумку, зашагал к выходу. В голове у меня начинали складываться планы на вечер, поэтому я не очень-то смотрел, куда иду, и в результате столкнулся с девушкой, волочившей большой чемодан. Она досадливо вскрикнула и выпустила его из рук. Лицо девушки я сначала не увидел: оно скрывалось за большими полями модной шляпы.

— Простите, пожалуйста. Я такой разиня! Давайте я помогу вам с чемоданом, он для вас слишком тяжел.

— Грегори Доусон! — воскликнула она, посмотрев мне прямо в глаза. Я наконец увидел ее лицо.

С нашей последней встречи минуло пять лет; в моей жизни много всего произошло, и оттого я не сразу узнал в девушке Джоан Элингтон. Конечно, она тоже изменилась. Ей было под тридцать, лицо ее похудело, осунулось и стало еще бледней.

— Ты совсем другой, — сказала она. — Только по голосу тебя и узнала. У тебя всегда был странный, очень низкий голос, Грегори.

Она улыбнулась и сразу похорошела.

— Что ж, Джоан, — сказал я, поднимая ее чемодан, — куда идем?

Она рассказала, что преподает в школе для девочек где-то в Суссексе, но сейчас Пасха, занятий нет, поэтому она решила пожить пару дней на квартире родственницы в Эрлс-Корте.

— Решено, туда и поедем, — сказал я. — Конечно, если твоя родственница не против угостить меня чаем.

— О… так она уехала на всю неделю, — с загадочной маленькой улыбочкой ответила Джоан (я очень хорошо запомнил эту улыбочку). — Поэтому ее можно не спрашивать. Ты в самом деле выпьешь со мной чаю, Грегори? Я была бы очень рада. Так чудесно, что мы встретились!

С бравой солдатской дерзостью, которой я набрался за последние несколько лет, я ответил, что теперь она от меня не избавится. Мы поймали такси и покатили в довольно ветхий район где-то между Западным Кенсингтоном и Эрлс-Кортом, где я втащил чемодан по четырем длинным лестничным пролетам в квартиру родственницы. По дороге Джоан рассказала мне о своей жизни в школе для девочек, которую она ненавидела. Про семью она ни словом не обмолвилась, а я, зная о смерти мистера Элингтона и Оливера, лишних вопросов не задавал.

В квартире оказалась довольно просторная гостиная в металлически-зеленых цветах и с репродукциями импрессионистов на стенах. Я растянулся на массивном диване и курил, пока Джоан распаковывала вещи в спальне. Вышла она в кремовой блузке и темно-синей юбке странной длины — ни то ни се, — какие тогда все еще были в моде. На первый взгляд она была похожа на скромную молоденькую учительницу из хорошей школы, но при ближайшем рассмотрении в ее лице обнаруживалась какая-то неуловимая червоточина: в хорошую школу девушку с таким лицом вряд ли бы взяли. Заглянув на крошечную кухню, Джоан сказала, что к чаю ничего нет, поэтому нам лучше пойти в кафе. Я ответил, что пока обойдусь без закусок, а вечером непременно куда-нибудь сходим. Мы стали пить чай, сидя у огромного полуразвалившегося газового камина и глядя друг на друга. Было уютно, но грустно и совсем не так, как я себе представлял, когда столкнулся с Джоан на вокзале.

Наконец она не выдержала.

— Ты ведь знаешь, — почти укоризненно проговорила она, — что ты чуть ли не единственный остался в живых? Оливер. Джок. Бен Керри. Ты, наверное, в курсе?

— Да, Джоан, — мягко ответил я. — Я все знаю. Это ужасно.

— Я предчувствовала, что Джока убьют, — странным монотонным голосом произнесла она. — С самого начала. Он, думаю, тоже это знал. Его это не пугало, знаешь ли… смерть его не пугала. Мне кажется, он не придавал такого значения собственной жизни, как все остальные. Ты меня понимаешь?