— Поцелуй. У тебя все равно нет таких безумных денег. Мне директор дал из своей брони.

— И все-таки сколько я должен?

— Поцелуй.

Я взял ее руку и благодарно поцеловал.

Мы идем вниз по Горького. Она смотрит в мой профиль:

— Кто же та счастливица, которую ты развлекаешь вечером?

— Нет такой.

— С изумрудными, синими глазами…

— Никто не зарится.

— Хочешь сходить со мной в кино?

— Обязан!

— Я давно хочу посмотреть «Бег».

— Потрясающе сильный фильм.

— Ты уже видел? Как жаль…

— С удовольствием посмотрю еще раз.

— Но не ради обязанности?..

— Ради Булгакова. И классной игры актеров.

— Спасибо. — Она облегченно вздыхает.

— Ты благодаришь меня?!

Мы останавливаемся около тумбы с афишами. В течение года они канут в никуда, исчезнут навсегда, и Москва опустеет без них. Как осиротеет.

Меня постоянно толкают плечами, задами, но я не в настроении выяснять отношения.

Оказывается, Вика живет на Академической, и мы выбираем новый кинотеатр, около ее метро. За разговором я не замечаю, как мы спускаемся, выходим из метро и оказываемся около касс. Почему они всегда такие маленькие? Кассы…

— Ты голодный? — спрашивает она заботливо.

Я не могу питаться в этих кафе, забегаловках, стекляшках. Одно слово «общепит» вызывает у меня рвотное чувство.

— Двадцать минут до начала. А наспех глотать…

— Я захватила с собой несколько очень вкусных пирожков из слоеного теста. Не общепитовских, — утешает она.

Откуда она знает, о чем я думаю? И поражает меня еще больше, говоря:

— Я сама не терплю эти кафе!

И ее отточенный носик забавно морщится. Мы сидим с Викой на лавке, едим очень вкусные пирожки и глядим друг на друга. Она протягивает мне салфетку, и я неверяще смотрю на это чудо. Салфетки — это моя слабость, я не могу без них прикасаться к еде.

В буфете я предлагаю ей лимонад и бутерброды с красной икрой. Но по легкой девичьей усмешке понимаю, что ее этим не удивишь. Она же работает в Елисеевском — лучшем гастрономе отечества. И дым отечества нам сладок… Кому-то был приятен.

— Ты любишь сидеть ближе или дальше? — спрашивает она.

— Ближе, я на чтении посадил глаза.

Она опять проходится по моим глазам, смеемся. И свет гаснет.

«Бег» — мой любимый фильм, пожалуй, лучший из созданного в отечественном кинематографе. Актерский ансамбль великолепен, чего стоят одни Ульянов, Басов, Дворжецкий, Евстигнеев. Я до сих пор поражаюсь, что Алову и Наумову дали снять такой фильм. «Белая гвардия» — элита России — офицеры, аристократы, князья, — большевики растерзали их, разорвали и загнали в море. Полвека назад. А что бы было, если б было наоборот?

Викино плечо касается моего. В темноте я смотрю на ее щеку, грудь, верх бедер.

— Ты что-то хочешь сказать? — шепчет она, ее губы полураскрыты.

— Спасибо за коньяк, — заминаюсь я и перевожу взгляд с губ на экран.

— А-а, — только и говорит ее голос. — Ты меня уже благодарил.

Конница Чарноты идет карьером в снегу к монастырю.

Мы выходим из кинотеатра какое-то время спустя. Летняя ночь. Вика потрясена и под впечатлением от глаз Хлудова.

— На меня вообще глаза производят завораживающее впечатление. У него такие страшные глаза.

Дворжецкому эта роль принесла славу.

— Но твои мне больше нравятся, — улыбается она. — Где ты живешь? — неожиданно спрашивает Вика.

— На улице какого-то Архитектора Власова.

— Это же совсем рядом! — Она смотрит на часы. — Только девять, как рано, я думала, гораздо позже.

Она вопросительно смотрит на меня:

— Кто кого будет провожать?

Я говорю непонятно почему:

— Могу пригласить не на глоток коньяка, а на бокал шампанского.

— С удовольствием! Тогда провожаю я, тем более с такой драгоценной ношей. Нужна охрана, эскорт!

Мне нравится ее дружественность.

Мы берем такси и едем, каждый думая о своем.

В ванной я успеваю убрать Литин халат, забытый ею или оставленный нарочно. В ту же секунду раздается звонок. Я не беру трубку. Вика садится в кресло, переплетая ногу за ногу, чуть вытянув их.