— Ее изнасиловали…

— Ты свечку держал? А тебе не приходило в голову, если она сама пошла, так сказать, продолжить вечер.

Я вздрогнул. А что, если…

— Ее слегка резко распяли. Она не ожидала такого поворота и…

— Папа!..

— Придумала историю об изнасиловании. А что делать: домой в пьяном виде, с лифчиком в руках да со спадающими босоножками возвращаться непристойно. Сюда пришла. Сказку тебе рассказала, а ты и уши…

Я встал:

— У тебя суп остывает, ешь, пока горячий.

— Заботливый сын. Когда суд?

Откуда он знает?

— Откуда ты знаешь?

— Ну, если было совершено преступление (идет расследование) — должен быть и суд.

— Я не знаю.

— Тоже странно: всего двое участвовало, свидетелей нет, искать некого. Все сидят, прошло два месяца, а ни о каком суде и речи не идет.

Я молчу.

— Алексей, выбрось ее из головы. Навсегда. Она мутная, и вышвырни всю эту грязь, связанную с ней: водка, запах, половой акт с двумя мужчинами, следствие, суд, очные ставки.

Он передернул плечами.

— Ну и что ж, что ноги красивые. Неужели одни голые ноги этого стоят? А ты не задавал себе вопрос: когда они компанией, возвращались в одной машине, где она сидела?

(Я всегда потом поражался, как ему пришел в голову этот вопрос. Как?!)

— У шофера на коленях, наверно!..

Тарелка со вторым пришла, рука ушла.

— Так все лето и будешь маяться? В ожидании наказания. Да не будет никакого суда, я тебе сейчас говорю. Надо еще доказать, что ее насиловали. Без единой царапины на теле!

Я встал, не зная, куда деться от стрел.

— Иди-иди, жди звонка тихим голосом. «Таинственная» незнакомка, может, расскажет тебе новые мифы и небылицы. И ты поверишь! Слабак… Максим бы не дал себя так околпачивать. На том где сядешь, там и слезешь. Еще не успеешь сесть, как уже слезать придется.

В комнате зазвонил телефон.

— Легка на помине. Сейчас кончающим голосом произнесет: «А можно Алешу?»

Я взял трубку:

— Сыночек, ты меня заберешь в воскресенье?

— Да, мамуля. Я рад, что ты выписываешься.

— Дома бардак, наверное? За вами никто не следит…

— Не так страшно.

— А папа даст тебе машину? Он же над ней дрожит, как над одуванчиком.

— Я что-нибудь придумаю, не волнуйся.

— Ну что, Ромео, как твоя использованная Джульетта?

— Па, смени пластинку. Я устал.

— Я думаю, столько думать…

Я сажусь в кресло и бессмысленно смотрю в никуда. Перед десертом он появляется снова. Те же, явление второе.

— Кто звонил?

— Мама, она выписывается.

— Горячий сын, поедешь ее забирать?

— Если ты дашь машину.

— А на транспорте, как все смертные?

— Она выписывается из больницы, горячий муж.

Дальше я думать не хочу.

И как в подтверждение моих фобий, первый же вопрос, который она задает:

— Алексей, кто у нас жил дома?

— Не знаю…

— А я знаю, здесь жила женщина.

— С чего ты взяла?

— Это твоя девушка?

Я с облегчением вздыхаю:

— Да.

— Как ее зовут, я ее знаю?

Я ничего другого не придумываю, как сказать:

— Лита.

— Какое изящное имя. Откуда она?

— Из моего института, — нехотя отвечаю я.

— Ты меня с ней познакомишь?

Я делаю спазматическое движение горлом.

— Как она папе, понравилась? Квартиру она содержала в идеальной чистоте. Я думала, тут конюшни будут. А так все аккуратно.

Через неделю папа отправлялся в свой ритуальный августовский отпуск. Мама не предъявляла претензий, почему я не ночую дома. И я мог безболезненно оставаться в квартире на Архитектора Власова. В полном одиночестве.

Ночами я лежал и думал. Как, как это все закончить? Я не могу с ней быть. Я не могу с ней не быть. Я не могу ее видеть. Я не мог ее не видеть. Ее фигуры, ног, бедер, талии. Подрезанных скул, сочных ярких губ. Это была патология. Я хотел ее больше, чем больше заставлял себя не хотеть ее.