— Хорошо, милый, если я тебя так раздражаю.

— При чем здесь это: я хочу тебя…

Я сразу проклял себя, что сказал это.

— Алеша, милый… — Она зацеловывала мою шею, бедром касаясь моего возбужденного… — Я послезавтра буду здорова, они закончат все лечения…

Я тут же протрезвеваю:

— Ты уже была здорова — в результате чего заболел я.

Она опускается на колени, становясь на мои туфли.

— Алешенька, не думай об этом, я тебя умоляю.

— А о чем мне думать?

— О… обо мне… о нас.

Я усмехнулся:

— А когда я думаю о тебе, о чем я думаю?

Я пытаюсь не смеяться. У нее слезинки выскакивают из глаз.

— Встань, ты плохая актриса, — говорю я.

— Я действительно молюсь на тебя.

— Да что ты? Вот почему мне так хорошо. Что хуже некуда.

Я дергаю ее за локти, она встает.

— Хватит представлений, Лита.

— Ты мне совсем не веришь… Я понимаю. Но у меня будет еще время доказать.

Я вздрогнул.

— Я готова за тебя жизнь отдать, и две, и три. Скажи — и я брошусь под машину.

— Ничего умней не придумала!

Она дернулась к дороге.

— Лита. — Я поймал ее локоть и сжал до хруста.

— Я хоть сейчас докажу…

Я ей верил…

— Я еще никогда не спал с инвалидками. И не собираюсь!

— Значит, значит… мы будем это… делать? — Она замерла.

— Это еще ничего не значит, езжай домой, — сказал суровый я.

— Алешенька, а завтра мы пойдем в кино?

Ее ничего не волновало. Ничего.

— Американский фильм, с известной…

Ей все было нипочем.

«Я, Лита, мне скоро будет двадцать лет. Живу с родителями в небольшой, очень уютной квартире. Но только в ванной я чувствую себя свободной. Когда захожу, снимаю свое платье, смотрю на свою грудь, опускаю бретельки лифчика, одевая французский халат, подаренный сестре, но она крупная. Она говорит, что я стройна. У меня потрясающая фигура. И плоский покатый живот. Что многие женщины отдали бы жизнь за мою фигуру. Что даже ее она возбуждает. Она — почти врач. У них принято обсуждение физиологических подробностей. Я бы отдала и грудь, и фигуру, и живот, лишь бы Алешенька хотел меня. Но что бы он тогда любил, если б я все отдала.

Я достаточно глупа. А он умен. Он все знает, все чувствует. Я живу в аду, но меня это мало волнует: то, что случилось, я и не помню ничего, почти… Никаких чувств, эмоции страха. Я была первый раз в жизни пьяна. Так пьяна. Я же никогда не пила.

Мой ад — это он. Я боюсь за него, что он не выдержит такой боли и страданий. Зачем он так дергается и переживает. Почему не может забыть?.. Ведь уже все прошло. Да еще это заболевание! Он такой чувствительный. Такой впечатлительный.

Мой бог, мой Аполлон, мой да-винческий Давид».

На следующий день мы сидим в кинотеатре «Ударник» (видимо, хотели назвать «Барабанщик», но не додумались). В зале полно зрителей, все забито, темнота. Ее рука касается моего колена и незаметно крадется вверх. То есть — вниз. Водит ладонью по бедру. Это отвлекает и возбуждает. Я думаю: о чем я думаю? Должен я это допускать или нет. Или это переступление.

Я говорю:

— Лита.

— А, да, — опоминается она, но руку не убирает. Я смутно понимаю, что происходит на экране, но — хочу понять.

Рука опять начинает красться наверх. Фильм называется…

— Убери руку…

— Она тебе мешает? — шепчет она. Я сам убираю ее руку.

— А можно я возьму своей рукой под твою руку — тебя?

Я пытаюсь осмыслить фразу, на экране крик, стрельба, его предали. Она под шум происходящего просовывает руку мне под мышку и ласково устраивается там. Я смотрю на ее профиль, губы. Она боится повернуться ко мне и делает вид, что ничего не произошло. Потом пытается отвлечь маневром.

— Алешенька, тебе нравится кино?

— Да, я люблю Пачино.

— Как жаль, что его застрелили.

И я не понимаю, ей действительно жаль или она просто говорит, чтобы я не имел «врезки» — сказать ей «убери свою руку». Она гладит меня ниже локтя, кисть, внутреннюю часть ладони.

У нее очень нежные пальцы. Я стараюсь не возбуждаться. Пачино лежит с простреленным лицом в больнице. Ему дарят щенка, который вырастает в большую собаку. Все хорошо, что хорошо кончается.