– Росмунта по-новому научилась целоваться, – сокрушенно проговорил Коравье.

Праву не смог сдержать улыбки.

– Что же в этом плохого?

– Володькин ее научил.

Праву даже привстал. Этого он никак не ожидал от Володькина.

– Росмунта мне сама призналась. Но почему Володькин это делал тайком? Без моего согласия? Разве есть такой обычай колхозной жизни учить чужую жену целоваться? Я привык вдыхать ее собственный запах, а она вдруг заткнула мне рот своим ртом и стала присасываться ко мне, как теленок к сосцам важенки… Росмунта говорит, что так целуются все настоящие люди и обнюхивание достойно только зверей и собак.

– Это, конечно, неприятно, – задумчиво произнес Праву. – Даже не знаю, что тебе посоветовать.

– Мне хочется знать, как бы поступил коммунист на моем месте? – спросил Коравье.

– Ты хочешь спросить, что бы я сделал, если бы мою жену стал учить целоваться другой мужчина?

Коравье кивнул.

Праву зашагал по тесной комнате, задевая ногами то табуретку, то стол, цепляясь носками за ножки кроватей.

– Я бы не стал придавать этому большого значения, – сказал он наконец. – Разве такой мужчина, как Володькин, достоин того, чтобы считать его настоящим соперником? Твоя Росмунта очень красивая женщина – это все говорят в Торвагыргыне. Красота всегда притягивает и может иногда так затуманить голову человеку, что он все делает наоборот, сначала совершает поступок, а потом задумывается… Конечно, Володькин поступил нехорошо. Только слабый человек мог совершить такое. Но он наш собрат по труду, и мы не можем запросто выбросить его в тундру, как выбросили тебя из стойбища Локэ. По нутру, выходит, Володькин еще далек от того, чтобы люди хотели на него походить. Что мы будем за товарищи, если отвернемся от него?

– Ты советуешь нам помириться? – огорченно спросил Коравье.

– Да.

– Но я теперь его видеть не могу… Пусть меня отправят в тундру. Столько времени не видеть живого оленя! И Росмунте хочется.

– Хорошо, сегодня же поговорю с Елизаветой Андреевной, – пообещал Праву.

В правлении колхоза оказалось много народу: Ринтытегин, Елизавета Андреевна, Геллерштейн и Наташа. Ринтытегин курил и озабоченно разглядывал пейзаж за окном. Геллерштейн не отрываясь читал плакат на стене, хотя он состоял всего из трех слов.

– А вот, кстати, и Праву, – приветствовал его Ринтытегин, а Елизавета Андреевна сказала:

– Как же так, Николай? Ведь Володькин ваш подчиненный, а вы допустили такое?

Праву ничего не понимал.

– Откуда вы об этом знаете? Коравье об этом только мне рассказал.

– Коравье тебе, а Росмунта мне, – сердито объяснила Наташа.

– Разве у нас нет молодых девушек, за которыми можно ухаживать? Вот доктор Наташа, чем не невеста? – продолжала Елизавета Андреевна. Наташа вспыхнула:

– Елизавета Андреевна! – и выбежала из комнаты.

Праву удивленно посмотрел ей вслед. Геллерштейн укоризненно сказал:

– Зачем смущать девушку?

Но Елизавета Андреевна была занята другим.

– Я говорила с Володькиным… На что это похоже? Зарплату получает аккуратно, а работы не видно. И что бы вы думали? – Она оглядела собравшихся. – Он заявил, что зарплата наша ему не нужна, он проживет своим творчеством!

– Да, – сокрушенно проговорил Праву. – А он просится в Магадан, на совещание оленеводов.

– Тоже мне оленевод! – сердито отрезал Ринтытегин. – Ни разу в тундре не был. Мирон Стрелков послезавтра едет в бригаду Нутэвэнтина. Вот пусть с ним и отправляется.

– Может быть, все-таки с ним поговорить? – предложил Праву.

– Я схожу за ним, – вызвался Геллерштейн.

После его ухода в комнате некоторое время было тихо. Праву мысленно пытался найти объяснение поведению Володькина. Вот уж чего не ожидал от него!.. Устало молчали и Ринтытегин с Елизаветой Андреевной. Мало у них и без этого хлопот!

Когда Володькин вместе с Геллерштейном вошел в контору, Праву подивился перемене в его внешности. Это был уже не пресыщенный славой стихотворец, а обычный Володькин, виноватый и смущенный. Он не стал ждать, когда его начнут ругать, а заговорил сам:

– Я знаю, что глупо просить сейчас о прощении… Но обещаю вам… позвольте мне искупить свою вину работой… Буду стараться, прошу вас, товарищи. Я люблю Чукотку. Здесь я начал по-настоящему писать, уехать отсюда значит для меня похоронить творческие мечты, – Володькин давился словами и смотрел на носки своих резиновых сапог.

Ринтытегин разглядывал парня, будто видел его впервые.

– Володькин! Посмотри на людей! – строго произнес он. – Если собираешься оставаться на Чукотке, надо высоко держать голову!.. Рядом наши соплеменники доживают последние дни в прошлом… Мы должны быть перед ними особенно чистыми и правдивыми. Нам доверили тонкое и сложное дело – привести этих людей к социализму, а потом к коммунизму, к самому естественному состоянию человеческой жизни… Правильно я говорю, Праву? Теоретически?

– Теоретически, может быть, не совсем правильно, но по существу верно, – ответил Праву.