– А работать надо, – сказала Елизавета Андреевна. – У нас почти готов передвижной домик – красная яранга. Мы уже заказали в области кинопроектор «Украина».

Чувствуя, что гроза миновала, Володькин обратился к Елизавете Андреевне:

– Я просил товарища Праву, чтобы он походатайствовал за меня о поездке в Магадан…

Ринтытегин перебил:

– Только что клялся в любви к Чукотке, а рвешься в Магадан! Поедешь в тундру. Вместе с Мироном Стрелковым. Иди готовься.

Когда за Володькиным захлопнулась дверь, Праву сказал:

– Коравье просится в бригаду оленеводов.

– А что ж! – одобрил Ринтытегин. – Пусть покочует. Да и для его жены полезно. Многие на нее заглядываются… Уж очень она красива… А из стойбища Локэ идут хорошие вести. Их пастухи заговаривают с нашими, берут у них чай, сахар, табак. Приедешь из Магадана, будем уговаривать Коравье вернуться к землякам. Главное сейчас – оторвать людей от Арэнкава, Мивита и Эльгара, чтобы детишки уже в этом году пошли в школу.

Прежде чем отправиться в Магадан, Праву пришлось съездить на строительство комбината.

В Торвагыргыне один за другим возводились дома, и пастухи привозили из тундры свои семьи. Никого не нужно было тащить силком в новый дом; наоборот, каждый старался попасть в первую очередь, а когда разнесся слух, что наделять домом сначала будут только лучших оленеводов, сохранивших наибольшее число телят во время весеннего отела, многие стали сокрушаться: если бы нам раньше об этом объявили, мы бы сохранили все сто процентов телят.

Но некоторые дома пустовали из-за нехватки мебели. Геллерштейн разузнал цены на кровати, столы и шкафы, изготовляемые на Магаданском промкомбинате, приплюсовал стоимость перевозки и схватился за голову. Надо было срочно налаживать на месте производство хотя бы самой необходимой мебели. Решили обратиться за помощью в комбинат.

– Съезди ты, – сказал Ринтытегин Праву. – Все-таки университет кончил, а кроме того, твой братишка там передовик, я слышал. Если не удастся через начальство, пусть комсомол подумает.

Праву пешком добрался до новой дороги и уселся на кочку в ожидании попутной машины. Вытащил книжку Володькина и стал листать. Некоторые стихотворения перечел несколько раз. Умеет, оказывается, Володькин писать о красоте земли, о людях, работающих в этих неласковых горах, откуда ближе до космического холода, чем до тепла земли.

Праву всегда интересовала литература о родном народе. Студентом он перечитал почти все написанное дореволюционными и советскими писателями о чукчах. Хотелось узнать, как смотрели на его народ русские писатели. Вместе с пытливой мыслью Тана-Богораза, знатока чукотского языка и старого быта, он проникал в глубины сознания своего соплеменника – морского охотника, оленевода, торговца-каврадина. Но попадались и такие книги, где чукчи выглядели какими-то надуманными, необыкновенно мудрыми. По любому, самому незначительному поводу они изрекали афоризмы. А в стихах Володькина было много такого, что Праву сам пережил… Увлекшись, он не заметил подъехавшую машину. Узкая лента шоссе сняла с тундры печать заброшенности и безлюдья. Всюду виднелись следы человека. По остаткам костров, по следам от палаток, кучам консервных банок, еще не успевших покрыться ржавчиной, можно было лишь догадываться о том, чего стоило проложить по мокрой тундре узкую ленту сухой дороги…

В Управлении строительства Праву пошел прямо к начальнику. Иван Николаевич Аникеев встретил его как старого знакомого. Расспросил о делах в стойбище Локэ, о строительстве в колхозном поселке. Когда Праву изложил свою просьбу, Аникеев озабоченно сказал:

– Не знаю даже, что придумать. Срок пуска первой очереди комбината – июнь будущего года. Скажи человеку, мало-мальски разбирающемуся в строительных делах, он улыбнется. Подумает – с ума сошли… Рабочей силы не хватает, оборудование поступает неравномерно. Наконец мало того самого леса, из которого делают столы и табуретки. Точнее сказать – в обрез…

– Но и мясной цех тоже надо строить, – сказал Праву. – Мы же ваш мясной цех, кто вас снабжает олениной?

Иван Николаевич засмеялся:

– Мясной цех?! Здорово! Кто придумал? Ринтытегин?… Кстати сказать, этот самый мясной цех очень уж дерет деньги с наших рабочих за оленину. Нигде больше на Чукотке нет таких высоких цен на мясо!

– В этом я мало разбираюсь, – признался Праву. – Мне надо о мебели договориться.

Иван Николаевич задумался.

– По закону я имею полное право вам отказать, – сказал он. – Но по совести – не могу. Если сумеете договориться с комсомольской организацией в шефском порядке – считайте, что мебель будет. Разумеется, не полированная, и только самое необходимое. Сходите в комсомольский комитет. Кстати, ваш брат Василий член бюро.

Праву встретил Еттытегина на улице. Вася, должно быть, шел с работы. Он был в брезентовой куртке и сапогах.

– Здорово, рабочий класс! – окликнул его Праву.

– Праву! – обрадовался Еттытегин. – Ты что здесь делаешь?

– К тебе приехал.

– Ко мне? – просиял Вася. – Пошли в общежитие! Ты знаешь, отец пишет, что, может быть, приедет посмотреть, как мы с тобой живем.

– Не решится он бросить побережье. Его от моря не оторвать, – усомнился Праву.

– Приедет! – уверенно сказал Еттытегин. – У меня есть хитрый план.