– Мне она не повредила.

– Ты хочешь сказать, что… – недоверчиво начал Мивит.

– Да, я научился различать следы человеческой речи на бумаге, – с достоинством перебил его Коравье.

Он повернулся к висящему на стене плакату и громко прочитал:

– Охотник! Бери пример с передовика Эттувги-Танле!

Мивит уставился на Коравье, как на шамана, произносящего заклинание.

– Не завлекай пастухов, – снова заговорил Арэнкав. – Они как малые дети. Покажи им что-нибудь яркое, они тотчас за него ухватятся.

– Я их не завлекаю, – возразил Коравье. – Я узнал новую жизнь, достойную настоящих людей. И хочу, чтобы мои земляки тоже жили так. Хочу, чтобы туман, который вы напускаете на их глаза, развеялся.

– Локэ никогда не позволил бы не только говорить об этом, но и думать! – закричал выведенный из себя Арэнкав.

– Он не позволил бы, чтоб уважаемые люди стойбища, Мивит и Арэнкав, уронили так свою честь и продали совесть за кружку дурной веселящей воды, – сказал Коравье.

– Пусть замолчит проклятый огонь! Он мешает нам разговаривать! – потребовал Мивит, указывая на примус.

Коравье потушил его.

Синий, бушующий огонь умирал на глазах.

– Ты помнишь, что случилось с теми двумя, которые приезжали к нам в стойбище много лет назад? – заговорил Мивит, и в голосе его послышалась угроза. – Те, вслед за которыми гремела лавина?

– Помню, – коротко ответил Коравье. – И до этой минуты не подозревал, что знаю убийц.

Арэнкав недовольно посмотрел на Мивита: проговориться в такое время, когда неизвестно, что будет с тобой завтра!

– Я помню этих двух людей и жалею, что не спас их. Не знал, что другая жизнь прошла мимо меня, – сказал Коравье. – А теперь и не просите, чтобы я покинул родное стойбище. Почему я должен уйти?.. Я уже уходил. Может, теперь ваша очередь?

Мивит и Арэнкав молчали.

– Кто вам дает спирт? – спросил Коравье.

Арэнкав не успел подумать над вопросом, как Мивит сказал:

– Анчипера дает нам. За каждую тушу оленя две бутылки прозрачной.

– Где он?

– Дорогу строит за Гылмимылом. Большой начальник! Любит свежее мясо и оленьи языки. Много народу у него работает. И машины есть. Он наш друг, и русский. Видишь, не у тебя одного есть русские друзья, – похвастался Мивит.

– А теперь уходите из моей яранги, – сказал Коравье, – и не пытайтесь мне мешать.

– Выгоняешь нас! – тихо, со скрытой угрозой проговорил Арэнкав. – Хорошо. Пошли, Мивит!

Тракторы притащили в стойбище двухквартирный щитовой дом. За три дня рабочие его поставили. Оленеводы восхищались быстротой, с какой работали русские плотники. Острые топоры так и мелькали в их ловких руках. Длинные блестящие пилы со звоном вгрызались в мягкое дерево и разбрызгивали пахучие опилки.

Вместе со строителями приехал Праву. Все три дня он жил в яранге Коравье, ходил по стойбищу, говорил с людьми. Он дал Инэнли слово, что русские строители дороги больше не будут покупать за спирт общих оленей.

– Русский народ очень большой, – объяснял он Инэнли. – В каждом народе могут встретиться плохие люди, которые еще не сознают, что худо, а что хорошо. Вот ваше стойбище по сравнению с русским народом – все равно что одна песчинка на берегу реки, а сколько плохих людей в нем! И Эльгар, и Арэнкав, и Мивит, и другие, которые прячутся в ярангах и косо посматривают на дом-школу… Главное, что добро мы делаем собственными руками, а если увидим, что кто-то нарушает наши законы, мы сами поправим… Вот что такое народная власть.

Инэнли слушал Праву с недоверием, но с надеждой.

После разговора с Инэнли Праву захотел повидать Мивита и Арэнкава. Коравье вызвался сопровождать его.

Еще при входе в ярангу Мивита в нос Праву ударило спиртным перегаром. Когда глаза привыкли к полутьме, Праву увидел неприбранный чоттагин, кэмэны, полное обглоданных костей.

Мивит восседал на плоском камне и качался из стороны в сторону, напевая что-то себе под нос. Под ногами у него валялась бутылка из-под перцовки производства магаданского пищекомбината.

– А-а, пришли? Пришли и принесли мне новый закон: кто не работает, тот не ест! А я вот ем и не работаю! Буду есть! И новый ваш закон съем!

Он был настолько пьян, что разговаривать с ним не имело смысла.

Арэнкава дома не оказалось. Жена не знала, куда он ушел.

Из головы Праву не выходил Мивит. Если человек запил и стал терять человеческий облик – значит, дела его неважны. Не поэтому ли никто открыто не возражал против постройки школы?

Коравье, по-видимому, думал о том же. Он спросил: