Он оперся на свою машину и взглянул на часы:

— Как ты думаешь, через сколько минут они со мной свяжутся? У меня есть твое признание, Нора. Я могу приписать тебе нарушение границ собственности и вандализм.

— Первое предполагает, что я находилась в библиотеке по собственной воле, а меня там заперли! — Мой голос звучал довольно нервно.

— Если кто-то накачал тебя наркотиками и запер в лаборатории, то что ты делаешь здесь, несясь по Хикори со скоростью восемьдесят километров в час?

— Мне удалось сбежать. Я выбралась из комнаты, пока он поднимался за мной на лифте.

— Он? Ты его видела? Давай-ка описание.

— Я его не видела, но это был мужчина. Когда он гнался за мной по лестнице, я слышала его шаги. Слишком тяжелые для женщины.

— Ты запинаешься. Обычно это значит, что человек лжет.

— Я не лгу. Меня заперли в лаборатории, и кто-то поднимался на лифте за мной!

— Конечно.

— А кто еще мог быть в здании так поздно? — вскинулась я.

— Уборщик? — тут же предположил Бассо.

— Нет, он был одет не как уборщик. Там, на лестнице, я видела темные штаны и темные теннисные туфли.

— Значит, когда мы с тобой доберемся до суда, ты сообщишь судье, что ты эксперт по одежде уборщиков?

— Этот человек преследовал меня в библиотеке, потом сел в машину и гнался за мной. Уборщик не стал бы такого делать.

В рации затрещали помехи, и детектив Бассо наклонился внутрь за приемником.

— Закончили осмотр библиотеки, — протрещал из рации мужской голос. — Ничего.

— Ничего? Вы уверены?

— Повторяю: ничего. Здесь чисто.

Ничего? Вместо облегчения я почувствовала панику. Я же разбила стекло в двери лаборатории. Я сделала это! Это было на самом деле. Это не игра воображения. Нет…

«Так, успокойся!» — приказала я себе. Такое случалось и раньше. И раньше это всегда оказывалось наваждением. Кто-то невидимый за сценой пытался манипулировать моим разумом. Значит, опять? Но… зачем? Мне нужно было это обдумать. Я потрясла головой, словно надеясь, что таким образом могу вытрясти со дна сознания правильный ответ.

Детектив Бассо вырвал верхний листок из своего блокнота и шлепнул мне в руку.

Я пробежала глазами итоговую сумму внизу:

— Двести двадцать девять долларов?!

— Ты превысила скорость на тридцать километров в час и была за рулем машины, которая тебе не принадлежит. Заплати штраф, или увидимся в суде.

— Но я… у меня нет таких денег.

— Так устройся на работу. Может, это убережет тебя от неприятностей.

— Пожалуйста, не делайте этого. — Я постаралось добавить в голос все смирение, на которое была способна.

Детектив Бассо посмотрел на меня.

— Два месяца назад подросток без документов, семьи или известного прошлого, был смертельно ранен в спортзале старшей школы.

— Смерть Жюля была самоубийством, — машинально сказала я, но по шее сзади потянулась струйка холодного пота. Как это связано с моим штрафом?

— В ночь его исчезновения преподаватель старшей школы подожгла твой дом, а потом исчезла сама. Между этими двумя странными событиями есть связь. — Взгляд его темно-карих глаз пригвоздил меня к асфальту. — И эта связь ты.

— Что вы имеете в виду?

— Расскажи, что на самом деле произошло той ночью, и твой штраф будет аннулирован.

— Я не знаю, что произошло, — я соврала, потому что выбора у меня не было.

Рассказав правду, я бы поставила себя в гораздо более затруднительное положение, чем необходимость оплатить штраф. Я не могла рассказать детективу Бассо про падших ангелов и нефилимов. Он никогда не поверит в мою историю, если я признаюсь, что Дабрия была ангелом смерти. Или что Жюль — потомком падшего ангела.

— Как скажешь, — детектив Бассо пожал плечами, сунул мне свою визитку и залез в свою машину. — Если передумаешь, ты знаешь, как меня найти.

Он уехал, а я все смотрела на визитку: «Детектив Эканус Бассо 207-555-3333».

Визитка почему-то казалась мне тяжелой. Тяжелой и горячей. Где я достану двести долларов? Я не могла одолжить их у мамы, у нее едва хватало денег на продукты. У Патча были деньги, но я заявила ему, что могу сама о себе позаботиться. Я велела ему убираться из моей жизни. Что он подумает, если, попав в беду, я сразу побегу к нему за помощью? Это будет равносильно признанию, что он все это время был прав.