Включилась колонка. Зашумела вода. Я слышала, как рвота выворачивает бедную Олю наизнанку. Не исключено, что она и правда пила третий день, что, впрочем, не исключает убийства.

Я сидела, качаясь на стуле. Я не могла понять: я или она? Не могла понять…

Однажды я взяла в руки ежедневник Арины и стала читать записанные на последней странице цитаты.

«Безысходность - всего лишь ограниченность мышления».

Мне понравилась мысль. «Кто это сказал?» - спросила я. «Ты, - Арина расширила глаза.
– Неужели не помнишь?»

У меня не было оснований не верить ей. Мысль походила на мою. Но я не помнила. Я так и не вспомнила, когда, при каких обстоятельствах она повстречала меня. И так и не смогла поверить в наше родство до конца. Арина могла ошибиться, могла приписать мне чужое высказывание.

Я не помнила, как обсуждала с Андреем смерть Треплева и Турбина. Но это были мои слова. Сцена гибели Турбина была превосходной. Его мотивация совпадала с моими словами… Андрей оживил их?

Дивное чувство. Будто ты уверен, что тебя нет, подходишь к зеркалу и видишь там свое отражение. Но не можешь поверить!

«Вы с ним все время говорите о театре…»

«Разве не в этом твоя работа? После господина Анри Андрея заметили».

Я потянула из сумки распечатки статей. Я успела прочесть шесть рецензий на «Эвридику». Кто-то ругал постановку, кто-то критиковал режиссуру Стаса, кто-то поверхностного Ануя, все сходились в одном - в Смерти. Г-н Анри заставил поверить их всех - только смерть настоящий друг.

Они поверили в это! Статьи пестрели высказываниями великих и высоколобыми отступлениями о невыносимости человеческой жизни, о неоцененности смерти, о христианской трактовке смерти. Все это было так похоже на цитаты из моей курсовой, что я закусила губу и заморгала глазами… Я поверила.

Вдруг.

Вспышкой. Землетрясением.

Я поверила!

Я могла не верить Оле, Жене, себе, но не рецензии Анненкова. Анненков - мэтр! Игнатий ставил его нам в пример.

«…позволю себе смелую мысль, - писал Анненков.
– Чтобы заставить всех нас, сидящих в зале, привязанных к мелочным радостям своего бытия, поверить в существованье такой - добрейшей и милосерднейшей Смерти, заставить нас полюбить ее, почти возжелать встречи с ней, нужно знать ее лично…»

Мои ладони заледенели, и я поверила им - они знали, о чем он писал! Читая исследования о самоубийстве, я всегда могла отличить автора, который пишет о смерти как теоретик, от того, кто хоть раз видел, как открылась та дверь… Что Андрей знал о смерти? Что знал о ней Стас?

Я сделала это, Игнатий Валерьевич!

Я сделала г-на Анри. Роль г-на Анри сделала Андрея. Я сделала Андрея…

Они рванули из всех щелей - обрывки разговоров о ролях, мотивациях, сквозных действиях, всем том, что давно проходило для меня под безжизненным грифом «ни о чем».

«Ведь Турбин умирает по-глупому?»

«Да. И все-таки нет. Сейчас я объясню тебе…»

«Как думаешь, женщина может полюбить мужчину, только когда он умрет? Дали сценарий. По-моему, слишком натянуто. Так не бывает».

«Еще как бывает! Клянусь, Андрей, если ты умрешь, я тебя полюблю. Сейчас объясню тебе…»

Мы действительно были идеальной парой. У нас были идеальные отношения - актера и критика. Андрей звонил мне, потому что мог часами говорить со мной о ролях, а я говорила с ним, потому что лишь с ним могла говорить о Театре. Вот - наша любовь!

Такая похожая по всем симптомам на иную - земную. То же безумие. Та же жажда отдать все и вся. Тот же захлебывающийся восторг… Я заразила его. Стала необходимой. И все заметили это: необходимость, безумие. Ставшая легендой история о порожденном мной г-не Анри и породила в их театре миф о нашей любви с Андреем. Они просто не знали, как зовут нашу любовь!

«Он и театр не особо любил, пока не встретил тебя…»

«Он любил не меня!
– наверно, ни одна женщина от сотворения мира не приходила в такой экстаз, осознав: - Он не любил меня!»

Я высыпала на пол распечатки статей, отыскивая киностраницу. Мне нужна была дата - точная дата! Когда Трыкин позвал Андрея на роль? Зимой? В декабре?

«…Трыкин позвонил Фирстову в семь утра: «Я был вчера на «Эвридике». Я пять лет ищу человека, способного сыграть Смерть. Я нашел вас».

«А ты знаешь, что я люблю тебя?»

Знаю, Андрей. Я даже знаю, за что ты любил меня в то зимнее утро!

–  Оля! Оля!
– Я не могла больше ждать - я должна была знать! Я побежала в коридор, вцепилась в дверную ручку.
– Как ты? Ты долго?!

Дверь открылась.

Олино лицо сползло вбок, глаза растеклись по щекам. Первый раз за четырнадцать лет я увидела ее настоящие губы. Тонкие, бледные.

–  Что тебе?
– Оля разняла их с трудом.