Цветы зла
вернуться

Бодлер Шарль Пьер
Шрифт:

ЧИТАТЕЛЮ

Ошибки, глупость, грех и скупость чередою Наш занимают ум и заражают кровь; Раскаянью даем мы пищу вновь и вновь, Как труп дает червям насытиться собою. Погрязнувши в грехах, мы каемся уныло; Признанья продаем высокою ценой, И весело бредем мы прежнею тропой, Поверив, что слеза все пятна наши смыла. А на подушке зла Алхимик чудотворный Баюкает всю ночь наш ослепленный ум, И девственный металл намерений и дум Весь испаряется в руке его упорной. Сам Дьявол держит нить судеб и правит нами; В предметах мерзостных находим прелесть мы И к Аду каждый день спускаемся средь тьмы На шаг, без ужаса, зловонными ходами. Как, уплативши грош, развратник распаленный Целует древнюю, измученную грудь, Так жаждем тайный плод украсть мы где-нибудь И соки выжать все из старого лимона. Червями мерзкими киша и расползаясь, В мозгах у нас живет разгульных бесов рой. С дыханием к нам Смерть невидимой рекой Стекает в легкие, со стоном разливаясь. И только потому убийства и поджоги Не вышили еще забавных вензелей По сумрачной канве бесцветных наших дней, Что мало смелости дано душе убогой. Но там, где тигры спят и вьются клубом змеи, Средь тварей без числа, среди чудовищ всех, Чей слышен визг, и вой, и хрюканье, и смех, В зверинце мерзостном пороков, есть гнуснее И злее всех один — его не извести нам! Размерен шаг его, и редко слышен крик, Но хочется ему разрушить землю в миг, И мир он проглотить готов зевком единым. То Скука! — Омрачив глаза слезой неверной, Она готовит казнь, склонясь над чубуком. Читатель, этот бес давно тебе знаком — О ближний мой и брат, читатель лицемерный!

Сплин и идеал

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Когда является, по воле Провиденья, Поэт в обителях тумана и тоски, То мать несчастная его полна хулений И Господа клянет, сжимая кулаки: — «О, лучше б родила я змей клубок шипящий, Чем столь позорное кормить мне существо, И проклята будь ночь с усладой преходящей, Когда на горе мне я зачала его. Коль средь всех прочих жен, Тобою пощаженных, Супругу в тягость быть Ты предназначил мне, И если не могу, как тайне строк влюбленных, Уроду жалкому могилу дать в огне, Я на орудие Твоих расправ и гнева Твою всю ненависть сторицей изолью И так ствол искривлю отравленного древа, Что уж не распустить листву ему свою!» Так злобных слов своих она глотает пену, Не ведая Творцом назначенных путей И для себя сложив на дне глухой Геенны Костры, сужденные проступкам матерей. Но под опекою незримой Серафима Впивает сирота луч солнца огневой, И в пище и питье, оставленных другими, Находит манну он и нектар золотой. Играет с ветром он, беседует с грозою И радостно идет по крестному пути; И слыша, как поет он птицею лесною, Не может слез своих Хранитель скрыть в груди. Все те, кого любить он хочет, боязливо Глядят иль, осмелев от звука первых слов, Хотят исторгнуть стон из жертвы незлобивой И пробуют на нем укус своих зубов. Они, чтоб отравить вино его и пищу, Готовят тайно смесь из пепла и плевков, И с мнимым ужасом бегут его жилища, Жалея, что пошли вослед его шагов. Жена его кричит на шумных стогнах мира: — «Коль он за красоту меня боготворить Способен, буду я как древние кумиры, И должен он меня теперь озолотить! Упьюсь его мольбой и миррою смиренной, Заставлю предо мной колена преклонить, Чтоб знать, дано ли мне в душе, навеки пленной, Святой престол богов со смехом осквернить. Когда ж мне надоест безбожно с ним возиться, Я руку положу свою к нему на грудь, И ногти, схожие с когтями хищной птицы, Смертельный проложить сумеют к сердцу путь. Как малого птенца, что бьется средь мучений, Я сердце красное из жертвы извлеку, И, псу любимому давая на съеденье, На землю я его с презрением швырну!» Но руки к небесам, где пышный трон сверкает, Задумчивый Поэт молитвенно воздел, И молнии ума от глаз его скрывают И буйную толпу, и собственный удел: — «Благословен наш Бог, дающий чадам сирым Боль в исцеление душевных гнойных ран И тем живительным и чистым эликсиром Готовящий святых к блаженству райских стран. Я знаю, мой Господь, что примешь Ты поэта В ряды победные Твоих святых дружин, И место на пиру бессмертия и света Среди Архангелов займет лишь он один. Я ведаю, что боль единственная слава, Чей вечный блеск землей и адом пощажен; И нужно, чтоб создать венцов незримых сплавы, Богатства всех миров и дани всех времен. Все драгоценности исчезнувшей Пальмиры, Металлы редкие, жемчужины морей, Сравниться б не могли с моей святой порфирой И с ослепительной короною моей. Ведь сотворишь ее из чистого сиянья Чертогов, где лазурь извечная светла, Нашедшего в глазах земных Твоих созданий Лишь омраченные, слепые зеркала!»

АЛЬБАТРОС

Нередко, для забав, стараются матросы, Когда скользить корабль над бездной вод глухих, Поймать могучего морского альбатроса, Парящего вокруг сопутников своих. Но только те его на доски опустили — Смутится царь небес, неловкий и хромой, И крылья белые, раскрытые бессильно, По палубе влечет, как весла, за собой. Воздушный путник тот, как он нелеп и жалок! Красавец бывший стал уродлив и смешон! Кто дразнит трубкою его, а кто вразвалку Идет, изобразив, как крыльев он лишен. Поэт, походишь ты на князя туч свободных, Знакомого с грозой, презревшего стрелков; Изгнаннику с небес, средь окриков народных, Гигантские крыла помеха для шагов.

ВОСПАРЕНИЕ

Над зеленью долин, над синими морями, Горами, рощами и слоем облаков, За гранью древних солнц и вечных их кругов, За недоступными надзвездными краями, Мой дух, ты движешься с проворностью пловца Могучего, чья грудь лобзаньям влаги рада, И с несказанною, спокойною отрадой Отважно бороздишь ты пропасти Творца. Подальше улетай от вредных испарений. Очиститься спеши в лазури золотой И пей, как девственный напиток неземной, Огонь, наполнивший небесные селенья. Сквозь скуку, и тоску, и сумрак горьких бед, Отягощающих теченье дней туманных, Блажен, кто силою полетов неустанных Уносится к полям, где вечный мир и свет. Чьи мысли по утрам, учась у птиц небесных, В свободную лазурь взлетают взмахом крыл. — Кто духом воспарил над жизнью и открыл Смысл языка цветов и тварей бессловесных.

СООТВЕТСТВИЯ

Природа храм, и в нем есть ряд живых колонн; Из них порой слова невнятные исходят; В том храме человек в лесу символов бродит, И на него их взор привычный устремлен. Как эха долгие друг другу отвечают, Сливаясь вдалеке в один и тот же глас, Безбрежный, как лазурь, окутавшая нас, Так запахи, цвета и звуки совпадают. Одни есть запахи невиннее детей, Как флейты нежные, зеленые как поле. — В других нам слышен тлен, но всех они властней И беспредельною мечтой плывут на воле, Как амбра, фимиам, и мускус, и алой, Поющие страстей и духа пыл живой.

«Mне память дорога эпох тех обнаженных…»

Mне память дорога эпох тех обнаженных, Когда Феб золотил кумиры воплощенных Богов, и были дни людей, на зов весны, Без лжи и без забот любви посвящены. Лазурь приветливым лучом на них горела; Здоровием дыша, цвело святое тело. Цибела, щедрая обилием плодов, Не тяготилася числом своих сынов, Волчица добрая, всю тварь под небесами Кормить готовая набухшими сосцами. Мужчина, красотой и силой светлый, мог Гордиться девами, в чьем сердце он был бог — Плоды немятые, не знавшие ненастья, Чья кожа гладкая звала укусы страсти! А в наши дни Поэт, поверивший в мечты, Порой свидетелем случайной наготы Мужчин и женщин став, клянет обман бесплодный, Стыдится и стоит с угрюмостью холодной Пред этим зрелищем, безмолвен и суров! Чудовищная плоть, накинь скорей покров! Нелепые тела, гнуснее, чем личины! Худые, жирные иль дряблые мужчины, Кого Бог выгоды, безжалостно глухой, Навек запеленал железной пеленой! И женщины, увы, бледнее свеч церковных, Принявшие разврат взамен утех любовных, И девы — дочери печальных матерей, Обезображенных плодливостью своей! Есть, правда, и у нас, на склоне жизни старой, Народам древности неведомые чары. Огнем сердечных язв изъедены чела, И прелесть томная на лица нам легла. Но скудные дары Муз наших запоздалых Не помешают нам, сынам веков усталых, Всегда несть юности невольный наш привет — Священной юности, в расцвете первых лет, С глазами ясными, прозрачными как воды, Разлившей на весь мир сочувственной природы, Как светлая лазурь, как птицы и цветы, Звон песен, аромат и сладость теплоты.

МАЯКИ

О Рубенс, лени сад, струя реки забвенья, Плоть свежая, любви чужая навсегда, Но где играет жизнь могучая, в движеньи Безостановочном, как воздух и вода. Да Винчи, зеркало, в котором тонут взоры, Где лики ангелов, с улыбкою немой, Исполненною тайн, сияют средь убора Лесов и ледников, закрывших край святой. Рембрандт, немолчная и скорбная больница, С большим распятием, висящим на стене, Где слезная мольба средь мерзости струится И зимний луч стрелой сверкает вдруг во тьме. Микель-Анджело, луг заклятый, где Герои Встречаются с Христом, где сумрачно встают Слепые призраки вечернею порою И саван пальцами искривленными рвут. Бесстыдство, грубый гнев и страсть изобразивший, Нашедший красоту на дне людских низин, О сердце гордое, художник, желчь таивший, Пюжэ, преступников печальный властелин! Ватто, тот карнавал, где много знаменитых Сердец, как бабочки, порхают и горят; Где средь ночных садов, цепями люстр увитых, Безумно кружится веселый маскарад. Ты, Гойя, жуткий сон, страна тобой воспетых Ведьм, варящих слепых зародышей в котлах, Старух у зеркала и девушек раздетых, Но, бесам на соблазн, оставшихся в чулках. Делакруа, в тени всегда зеленых елей Немое озеро, куда издалека Дурные ангелы бесшумно прилетели И где нам слышится песнь вольного стрелка. Все те проклятия, хуления и стоны, Восторги, крики, вздох, молебны, плач скорбей — Звук, эхом тысячи ущелий возрожденный, И для людских сердец божественный елей. То клик, повторенный от века часовыми, Приказ властительных и громких голосов, Маяк, пылающий над башнями ночными, Призыв охотников, забредших в глубь лесов. Воистину, Господь, вернейшего залога Достоинства души Тебе не можем дать, Чем этот вечный стон, из нашего острога К бессмертным берегам идущий умирать.

БОЛЬНАЯ МУЗА

О Муза бедная! Скажи мне, что с тобой? Твои глаза полны полуночных видений, И на твоих щеках проходят чередой, В тупом безмолвии, испуг и исступленье. Ночные призраки и муж нездешний твой Струили ль вновь из урн и жуть и упоенье? Тяжелый сон тебя коварною рукой Увлек ли в тонкие, смертельные селенья? О, если бы всегда, здоровием дыша, Твоя была полна дум радостных душа, И кровь крещенная текла б легко и плавно, Как звуки гордые античного пэана, В которых царствует родитель песен, Феб, И вседержавный Пан, дарующий нам хлеб!