О Муза жалкая, любовница дворцов,Когда Январь нашлет на нас Борей холодный,Найдешь ли, вечером тоскуя безысходно,Для посиневших ног немного угольков;Иль плечи оживишь под лаской мимолетнойПолуночных лучей, проникнувших под кров?Сберешь ли золото лазурных вечеров,Когда карман твой пуст и день грозит голодный?Ты век должна, чтоб хлеб насущный получить,При чуждых алтарях кадилами кадить,Молебны петь богам, непризнанным тобою,Или на площадях, показывая грудьИ запретив слезам сквозь дикий смех блеснуть,Кривляться и плясать пред грубою толпою.
ДУРНОЙ МОНАХ
В былых монастырях со стен глядела живоСвятая Истина, в их росписи цветной,И вид тот согревал мечтой благочестивойСердца и облегчал им подвиг их земной.В те дни, когда цвела еще Христова нива,Иной святой монах, для нас уже чужой,Так возвеличил Смерть рукою нестроптивой,Избравши кладбище своею мастерской.Душа моя, ты склеп, и я в тебе от векаВ тупом бездействии живу, как инок некий.Ничто не красит стен обители моей.Сумею ль превратить — монах, забывший Бога —Живое зрелище судьбы моей убогойВ работу рук моих и свет моих очей?
ВРАГ
Вся молодость была жестокою грозою,Лишь изредка живым пронизанной лучом.Так много сгублено и громом и водою,Что нет почти плодов златых в саду моем.На мыслях уж лежат туманы листопада,И мне не обойтись без граблей и лопат,Чтоб вновь создать дождем разрушенные гряды,Где вырыла вода могил глубоких ряд.Найдут ли поздние цветы моих мечтанийВновь пищу, нужную для их произрастанья,В саду том, где давно ничто уж не цветет?О горе горькое! Жизнь нашу время гложет,И враг неведомый, что сердце нам грызет,Пьет кровь и нашею утратой силы множит.
НЕУДАЧА
Нет, ноша слишком уж тяжка!Поднять ее Сизиф лишь может.Хоть сердце в труд художник вложит —Искусство долго, Жизнь кратка.Могил надменных избегая,Уходит сердце в час скорбейНа кладбище погибших дней,Марш похоронный отбивая.— Алмазов много спит во мгле,На дне пучины иль в земле,От лотов и лопат далеко.И не один цветок цвететИ мед, как тайна сладкий, льетСреди безлюдности глубокой!
ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ
В тени я портиков высоких жил годами.Был отблеск солнц морских на камнях их зажжен,И стройные ряды торжественных колонн,Как грот базальтовый, чернели вечерами.Валы, качавшие на лоне небосклон,Неслись, и голос их, всесильными громамиЗвуча, был сказочно с закатными цветами,Горевшими в глазах моих, соединен.Так прожил долго там я в неге безмятежной,Среди лазури, волн, и тканей дорогих,И благовонных тел невольников нагих,Что освежали лоб мне пальмами прилежно,И только к одному стремились — угадать,Зачем мне суждено так горько изнывать.
ЦЫГАНЕ В ПУТИ
Пророческий народ с горящими зрачкамиВчера пустился в путь, и матери детейНесут или к сосцам искусанных грудейДают им припадать голодными губами.Мужчины вслед идут за крытыми возами,Где семьи спрятаны от зноя и лучей,На небо устремив тяжелый взор очей,Уже покинутых неверными мечтами.Таясь среди песка, глядит на них сверчок,И песня звонкая слышна им вдоль дорог;Цибела ради них свои сгущает сени,И в расцветающей пустыне бьет родникДля этих странников, чей жгучий взор проникВ знакомую страну глухих грядущих теней.
ЧЕЛОВЕК И МОРЕ
Свободный человек, любить во все векаТы будешь зеркало свое — родное море.Ты душу узнаешь в его глухом просторе,И бездна дум твоих не менее горька.Ты погружаешься в свое изображенье,И руки и глаза насытив, и твой дух,Средь гула гроз своих, порою клонит слух,Внимая бешеной, неукротимой пене.Вы оба с ним равно угрюмы и темны;Никто, о человек, твоей не мерил бездны,О море, никому до дна ты не известно,И не раскроете вы тайной глубины.И всё же, вот уж ряд веков неисчислимый,Как вы сражаетесь, раскаянье забывИ жалость, вняв резни и гибели призыв,О братья и враги в борьбе непримиримой!
ДОН ЖУАН В АДУ
Когда был Дон Жуан к глухим подземным водамОтозван и свою Харону лепту дал,Бродяга сумрачный, сверкая взором гордым,Рукою мстительной и сильной весла взял.С грудями вялыми, раскрывши одеянья,Сбежались женщины к нему со всех сторон,Подобно стаду жертв, ведомых на закланье,И слышен был во тьме протяжный, горький стон.Слуга его твердил со смехом господинуПро долг. Его отец нетвердою рукойНа сына дерзкого, презревшего седины,Указывал теням, бродившим за рекой.Дрожа под трауром, печальная Эльвира,Простившая обман и слезы тайных мук,Казалось, всё ждала от прежнего кумираУлыбки сладостной, как первой клятвы звук.Застывши на корме, закованный весь в латы,Муж каменный делил рулем угрюмый вал,Но чуждый всем герой, на меч склонясь, куда-тоГлядел и никого кругом не узнавал.
