– Я ничего не понимаю, - говорит Аши.
– Я не понимаю, кто прав, кто виноват в этой войне. Мы для джунглей - часть самих джунглей, да? Не больше и не меньше? Или как?

Живая скула Тадзида дёргается, но из-за золота на губах он не может ничего сказать. Говорит Чонгра.

– Нет, - говорит она.
– Вы уже не часть джунглей. Вы - огонь и железо. Но народ джунглей всё понимает: жизнь - вечное сражение. Мы понимаем смысл этой войны, мы и убийства понимаем, потому что живое часто убивает, чтобы выжить. Мы не понимаем одного: почему - себе подобных и за золото? Это - гнусные чары Хагимы? Почему большинство из вас стоит поманить золотом - и вы пойдёте умирать или убивать? Как золото гасит ваш разум?

– Ты же знаешь, - говорит Аши.
– Человек надеется купить на золото хорошую жизнь для своих близких.

– Тебе нужно было купить хорошую жизнь, - кивает Чонгра.
– Твоя жизнь и жизнь твоих близких была очень тяжела. Тебе нужно было моё золото, ты ненавидел меня, тварь из джунглей. Но ты меня не убил. А люди, которые живут хорошо, у которых большие дома, много еды, великолепные одежды, юные и красивые женщины - убивают за золото своих близких. Почему? Почему?

В влажных страдающих глазах Тадзида - тот же вопрос.

Аши хватается за голову.

– Не знаю, - говорит он в тоске, закапываясь пальцами в волосы.
– Не мучайте меня. Я не божество, я не понимаю других людей, я и себя-то не очень понимаю. Лучше скажите... скажи мне, Чонгра, что я могу сделать, чтобы облегчить его боль? Я обязан Тадзиду - и вам всем. Я знаю, что он - сила джунглей, что вы - враги нам... или соперники, по крайней мере... что желание Тадзида превратит вспаханные поля в джунгли, мою деревню в джунгли... Но мне почему-то кажется, что ему нельзя болеть, нельзя умирать. Без него будет что-то хуже.

– Без него будет власть Хагимы, - говорит Чонгра.
– Ты ведь понимаешь смертепоклонников? Жаль, что ты не видел город Хагимагдаш. Но ты ведь слышал о нём? Всё, что говорят - правда. Джунгли далеко, людям нет нужды сражаться с ними - они грызутся за скудный кусок между собой. Они, эти люди из города, всегда голодны, даже когда у них есть еда, и ненавидят друг друга, потому что им кажется - у другого кусок жирнее. Трупы в канавах и золото, которым оплачивают смерти. Это может быть везде. И пойми: желание Тадзида превратит вспаханные поля в джунгли, но и ростки проса и пшеницы поднимаются на полях из сердца Тадзида...

Аши выдыхает.

– Что мне делать?
– спрашивает он спокойнее.

Чонгра берёт с корня, свёрнутого спиралью в поставец, холщовую сумку. Аши вдруг узнаёт эту сумку и тянет руку. Чонгра отдаёт ему его собственные инструменты: молоточки, долотца, формы для обработки меди...

Под сумкой лежит несколько листов меди, приготовленных для чеканки. Аши гладит их пальцами и вдруг, вещим разумом Тадзида, понимает: это медь Хагимы. Из этой меди он должен был сделать ей чаши для крови. Какая юркая тварь из народа джунглей пробралась в храм Хагимы и украла эти листы - он не знает, да ему и всё равно.

Аши понимает: это будут чаши для чистой воды джунглей. И ещё это будет лицо Тадзида - настоящее его лицо, не изуродованное смертным золотом - на меди, которая не выцветет и не потрескается.

– Наверное, мне нельзя делать это здесь, - говорит Аши.
– Тадзид болен. Звон меди будет мучить его, мешать ему задремать.

Из глаз Тадзида вдруг уходит страдание. Он чуть улыбается уголком рта, не тронутым золотом - и на здоровой щеке появляется ямочка, как у покойного отца Аши.

И душу Аши захлёстывает сострадание и любовь. А Чонгра говорит:

– Пение твоей меди, Аши, вылечит, а не ранит. Ты будешь делать здесь всё, что тебе подскажет твоё чутьё и твоё ремесло. Тадзид не может сказать, я не знаю - а ты, похоже, уже понял.

– Я понял, - говорит Аши. Его душа полна солнечным светом.

Аши стоит в зарослях, на самой кромке джунглей, и смотрит на вспаханные поля.

Ему как-то не по себе.

Широкая полоса выжженной земли отделяет заросли от мира людей. Кто-то применил крутые меры - огонь. Это безумие могло кончиться большой бедой. Зачем они попытались сжечь джунгли у самой деревни?

Поля на удивление зелены, будто роса напоила их вдоволь. Дыхание Тадзида... Вряд ли жители деревни думают об этом. Аши издали смотрит на крохотные фигурки сельчан.

Целую луну у Аши болела душа за четырёх женщин, оставшихся в деревне. Хотелось бежать и узнать. Теперь - вот она, крыша хижины, принадлежащей семье Аши, виднеется из-за других крыш. Что держит Аши на месте?