Если они не отдадут ей Америку сейчас, то уже никогда не отдадут. Вот так все просто.

Напряжение в «Колизеуме» нарастало. Длинные тяжелые аккорды заполнили ночной воздух. Ровена вздрогнула от радости, когда десятки тысяч голосов подхватили: «Уйди, свет, приди, ночь».

Какая мощная музыка, подумала она. И стала раскачиваться под звуки бас-гитары, длинные ноги уловили ритм, золотистые волосы мотались из стороны в сторону. Возбуждение в воздухе стало настолько сильным, что его можно было попробовать на вкус. Где же Оберман? И где, подумала она со странной тоской, Джон?

Из динамиков мощно вырвался конец песни. «Длинный путь, такой длинный путь, длинный путь наверх, если хочешь рок-н-ролл…»

Топаз откинулась в кресле, пытаясь удержаться от слез . Черт побери, восприми это как мужчина. То есть, я хочу сказать, восприми это как женщина! Делай что-то или иди прогуляйся. Шевелись! Но не сиди здесь и не промокай…

Но ничего не помогало. Большая слеза прокатилась по щеке, потом другая, третья… Она приложила руку ко рту, заглушая рыдания. Смущенная собственной реакцией, боясь, что кто-то из помощников увидит, она поднялась из-за стола и подошла к окну. Потом, повернувшись спиной к двери, оперлась о раму и расплакалась.

Через десять минут Топаз вытерла слезы, надела темные очки и заказала такси по телефону.

«Сегодня я не вернусь на работу, — мрачно подумала она, — где-нибудь выплачусь, или не знаю что, и кончу нюнить. Поздравлю Джо как коллега. Да, конечно, обидно, очень обидно. Итак, сделаем вывод: значит, мне чего-то все же не хватает, и лучше уяснить сейчас, чем в пятьдесят лет».

Зазвонил телефон. Боже мой, исчезни.

— Эй, Топаз, — раздался елейный голос Мариссы, — я уже все знаю, ты, должно быть, сильно переживаешь.

Топаз выглянула в окно. Маленькие, желтые, как божьи коровки, такси ползли по 7-й авеню, посверкивая на солнце. Она немного собралась и, обозлившись, почувствовала уверенность.

— Ну что я могу тебе сказать, Марисса? Бывает. Появится другой шанс.

— Ну, дорогая, я бы на это не полагалась. «Америкэн мэгэзинз» развивается так быстро… Сейчас командует Джо Голдштейн.

— Очень подходящий для этого человек, — быстро отреагировала Топаз. — Я собираюсь оставаться в его команде.

Марисса театрально вздохнула:

— О, Топаз, я не думаю, что стоит особенно полагаться на… Ну, как бы это выразиться? На близкиерабочие взаимоотношения, как ты привыкла в прошлом…

У Топаз побелели костяшки пальцев, так сильно она сжала трубку.

— И в прошлом, и в настоящем, и в будущем, золотко, — сладким голосом пропела Топаз. — Как второй по рангу управляющий Джо попросил меня перераспределить тематику среди ведущих репортеров. Мы оба подумали: твой талант зря тратится на светскую хронику, детка… Джо решил, что тебе идеально подойдет вести серию в «Экономик мансли», ну, что-то серьезное, во что ты могла бы вонзить свои зубы.

— То есть? — осторожно поинтересовалась Марисса.

— Ну, месяцев шесть подряд рассказывать об упадке фермерского дела на Ближнем Востоке, — резко сказала Топаз. — Ты могла бы, например, писать о вещах, соответствующих твоему уровню, я имею в виду — о поросячьем дерьме. — Она хлопнула трубку на рычаг, и ей стало немного лучше.

Телефон снова зазвонил.

— Кто бы ты ни был, отстань, ладно? Я сейчас не в настроении!

— Хорошо же ты приветствуешь старого друга, — снисходительно ответил Джо.

— О черт, — сказала Топаз и покраснела. — Извини, я не знала, что это ты.

— Понятное дело.

Топаз смирилась.

— Поздравляю, Джо. Правда. Я искренне. Лучшийвыиграл, а все остальное… У тебя прекрасно получится… Но, очевидно, я подам заявление об уходе к концу недели. И без всяких переживаний.

Джо усмехнулся. Топаз еще сильнее покраснела, на этот раз уже от негодования . Нет необходимости смеяться надо мной ко всему прочему. Хотя это привилегия победителя.

— Никакого заявления ты не подашь, Росси, — сказал он.

— Нет, подам! — упрямо сказала Топаз. — Скорее похолодает в аду, чем я буду жаловаться тебе, Джо Голдштейн.

— Топаз Росси, — настойчиво твердил он. — Я не приму заявления. И «Америкэн мэгэзинз» не примет заявление об уходе от лучшей женщины-журналистки страны.

— Если бы я была лучшей, я бы получила эту должность, — отрезала Топаз, стыдясь, что не может быть великодушной.