— Ночью мне снился город… он напоминал некое чешуйчатое чудовище с крыльями, уползающее в море…

— А в моем сне он напоминал многоножку с длинным туловищем, которая опиралась на короткие лапки, расположенные под брюхом…

— А тебе что снилось?..

— Нет мне до этого дела… я другим озабочен…

— Чем же?..

— Видишь вон там у миртовых зарослей стоят трое в штатском… я их знаю… помню, мне было 7 лет… они пришли среди ночи, обыск устроили… ни свидетелей, ни понятых…

Артист подошел к странникам и обратился к ним с речью:

— Граждане без определенного места жительства, я могу предложить вам место в пещере и историю в трагических стихах… или вы предпочитаете, чтобы я умолк?..

— Умолкни…

— Пусть говорит… я его знаю, он может рассмешить даже мертвого…

— Рассказывай, только без излишних подробностей…

— Отчего же, нет, рассказывай со всеми подробностями…

Пока артист смешил одних, другие говорили о нем.

— Вы знаете этого шута?..

— Говорят, он пострадал из-за женщины…

— Так он был женат?..

— У него было пять или шесть… нет, семь жен…

— И где же они?..

— Он бежал от них… и до сих пор бежит, как будто его преследуют собаки…

— Так он спасается от жен?..

— Нет… не только от жен, но и от власти…

Рассказав странникам историю своих несчастий, артист указал на троих в штатском:

— Граждане странники, вот кто виноват в моих бедствиях…

Трое в штатском, поняв, что им угрожает, бежали.

Писатель обнял артиста, утешая.

— Вы знаете человека, который пытается утешить этого шута?.. — спросил человек в клетчатом пальто, обращаясь к старику в очках.

— Он писатель… мифическая личность…

— Когда-то и я играл словами, витийствовал и собирал вокруг себя зрителей, даже заслужил изваяние из железа… я думал, что подражаю богу… и что?.. наплодил столько видимостей, что в них утонула действительность…

— И кто вы теперь?..

— Я странствующий лицедей, показываю свои фокусы там, где их способны оценить и за них заплатить… я как иллюстрация двойственности природы человека… сотворены мы богом, но манипулирует нами дьявол…

— Мне кажется, этот жонглер зримое воплощение беса… в своих одноактных пьесках он все смешивает: добро и зло, слова и жесты… он рыдает и смеется над несчастьями людей, приносит им облегчение… и даже позволяет себе показывать призраков каким-либо способом…

— У всех свои слабости… у этого человека дар кривляться, ходить на руках, витийствовать, вызывать возбуждение и веселить как обычных зрителей, так и глядящих с неба…

— А у вас какой дар?..

— Бог обделил меня дарами…

— Странно, писатель плачет, наверное, эти бездомные разбередили его старые раны… а теперь он целуется со скрипачом…

— Поцелуй на языке жестов — это символ равенства людей определенного круга…

Писатель записывал историю человека со скрипкой, когда из-за поворота дороги вышли бледные люди.

— Эй, господа несчастные… — заговорил артист. — Оставь печаль и слезы, вы теперь наши гости… правда, в обмен на историю… расскажите, в чем ваша беда?..

— Мы евреи…

— Это о вас сказано: они не узнали бога…

— Потому бог посмеялся над нами…

— Ну, посмеялся… и что?.. куда вы идете?..

— Мы идем в город… идем и сомневаемся… говорят, исполнилось проклятие и город погиб, а у меня там семья, дети…

— Все это слухи, которые, возможно, власти сами распускают, чтобы избавиться от лишних людей…

— Вы, думаете, у города есть надежда на спасение?..

— Надежда осталась на дне ящика Пандоры… — сказал философ.

— Однако голос у тебя как у сирены и даже слаще… спой что-нибудь… — попросил артист.

Еврей принял позу и запел. Он пел, помогая себе жестами и мимикой. Словами песни еврей рассказал историю о любовных страстях женщины и мужчины, как, сбросив одежду, нагими телами любовники прильнули животом к животу, бедрами к бедрам. Они словно срослись. Любовь лишила их стыда.

Не все еврей рассказал, что-то скрыл, не выговорил до конца, лишь рассыпал намеки, где-то позволил себе заменить ответ вопросом. Он пел о прелестях женщины, об ее нраве. Он пел и менялся. Он то приобретал черты изящного грека, то сдержанного немца, то величавого жителя востока.