Шрифт:
Нелепо всхлипнув, артист очнулся.
— Тебе опять приснился птичий остров?..
— Да… а ты откуда знаешь?..
— У тебя сохранился клюв и неуклюжесть птичьего туловища…
Артист поведал писателю историю о том, как он очутился на острове, как лежал на песке и смотрел на скалы, избитые морем, как ползал среди утопленников, искал примадонну, лил слезы и испускал вздохи о сыне, не успевшем родиться. Он изображал безумие.
Писатель слушал его и изображал сочувствие.
Философ спал.
Спали и прочие лишние люди, на которых судьба ополчилась, насылая на них несчастье за несчастьем. Они рыдали и стонали во сне. Кто-то окликал мать, отца, сына, дочь, кто-то пытался выпутаться из душащей его петли.
Лишь бог не спал. Он созерцал…
5
Выглянуло солнце, и ад, в котором пребывали странники, превратился в рай…
Писатель лежал и прислушивался к невнятному пению цикад, сопровождающих бред незнакомца, который рассказывал писателю свою историю.
— Я бежал от объятий жены, думал попаду в рай, и очутился в аду… несколько дней блуждал разум мой во мраке преисподней… я был достаточно напуган и обогащен этим опытом и стал искать лекарство от этой тьмы, облаченной в тогу, но, увы… за лекарством надо было идти в другое место…
Фразы, которые выговаривал незнакомец, были неуклюжими и вовсе не напоминали его легкую, изящную речь в прежней жизни. Изменился и голос незнакомца, и весь его облик.
Незнакомец умолк. Он прислушивался к странному подземному гулу.
«Камни заговорили…» — с ужасом подумал он и повторил эту же фразу зловещим шепотом, который разбудил бы не только спящих, но и мертвых. Все устремились к выходу из пещеры и многие пытающиеся вырваться из власти наваждения, нашли свою смерть на дне пропасти погибели.
— Страх отнял у них разум… — сказал старик в очках, заглянув в пропасть.
— Что тут скажешь?.. — отозвался философ. — Человек смертен, хотя, кто знает, может быть, смерть есть жизнь, а жизнь есть смерть…
И снова послышался странный подземный гул, напоминающий глухое урчание.
— Мне страшно… — пробормотал артист. Его сотрясала дрожь.
— Не сходи с ума… впрочем, некоторым безумие помогает проникнуть в разум бога…
Странный подземный гул повторился. Он был более глухой, ужасный.
— Чего мы ждем?.. надо бежать…
— Бежать от смерти бессмысленно и нелепо… — сказал философ.
— Уже который день я слышу этот гул… — пробормотал писатель. — И всегда вдруг, внезапно…
— Поговорим лучше о чем-нибудь другом… кто они, эти неутомимые преследователи, о которых вы говорили во сне?.. — обратился философ к старику в очках.
— Это целая история… как-то, роясь в ненужных вещах, я нашел записные книжки одного известного поэта… из-за них я попал в историю, из которой едва выпутался… нет, власти не обвиняли меня в каком-либо преступлении, разве только мое имя их раздражало… я еврей… мне предлагали сменить имя… в их глазах я был преступником, уже потому, что был евреем… они явились среди ночи, обыск устроили и допрос, даже пытали, но осторожно… ни свидетелей, ни понятых… и все же меня арестовали, хотя моя вина не была подтверждена никакими уликами…
— Измышления этого поэта не имели бы такой силы, если бы люди сами себя не пугали… всякие измышления сильны благодаря слабости людей и вводят в соблазн уже соблазненных…
— Некоторые истории я переписал, чтобы предостеречь от искушения тех, кого они не успели еще совратить… надо сказать, что эти истории были слишком несвязны и расплывчаты, чтобы поверить, будто они могут что-то определять и устанавливать… к тому же они были снабжены массой примечаний, которые только запутывали, а не объясняли…
— И что вы искали в этих книжках?..
— Я искал причину, которая подвигла поэта сочинить проклятие…
— Нашли?..
— Нет…
— Все что-то ищут…
— Ищут те, кто либо не имел, либо потерял…
— Люди ищут счастья…
— Люди ищут чего-то достоверного…
— Тем самым показывая свое сомнение…
— Мои преследователи и здесь не оставляют меня в покое… — заговорил еврей, опасливо озираясь.
— Вас осудили?..
— Не успели…
— Вы бежали, не дождавшись суда?..