— Я знаю, что вы бы не смогли поспеть вовремя. Все в порядке, — говорю я, но избегаю встречаться с ним взглядом, и в моем голосе недостает уверенности. Заметит ли он это?

— Это не так. Я хотел быть тут, с вашей семьей… с вами… с тобой… но… — Я слушаю его лепет; он наклоняется ко мне, и я чувствую запах хвои. — Я не мог приехать. Я имею в виду, по финансовой причине. Я не написал тебе об этом из гордости. Маменька убьет меня, если узнает, что я тебе сказал. У нас не было денег.

— О! — Очень глубокомысленно, конечно, но это все, что я могу сказать.

Мне никогда не приходилось беспокоиться из-за денег. Я всегда считала, что наше доброе имя — единственная валюта, которая может мне понадобиться.

— Ты, наверно, удивлялась, что я никогда не приезжаю на каникулы. — Он улыбается мне забавной улыбочкой в надежде, что я действительно удивлялась.

— Твоя матушка говорила, что ты проводишь их у своих кузенов в Провиденсе. — Если честно, я думала, что он обзавелся в большом столичном городе новыми друзьями и даже думать забыл обо мне.

— На самом деле я не мог себе позволить даже этого. Я шел ко дну и погиб бы, если бы Джонс не предложил мне пожить у него. Я обязан ему по гроб жизни.

Ох. Теперь я чувствую себя виноватой, что осуждала его.

— Ты должен был сказать мне. Почему ты не написал?

— Я хотел, — улыбается Пол. — Я хотел обо всем тебе рассказать. Но меня смущало то, что мое письмо вначале прочтет твой Отец.

— Можно подумать, я не смогла бы обойти Отца, — возмущенно фыркаю я.

Пол усмехается и подходит ко мне ближе — гораздо ближе, чем необходимо. Нас разделяет какой-то дюйм, и я чувствую исходящее от него тепло.

— Я скучал по тебе.

Я тоже по нему скучала. Но наша дружба неизбежно менялась с нашим взрослением; возможно, хорошо, что нам пришлось расстаться. Сейчас, после смерти Мамы, когда Маура стала такой необузданной, держать в тайне нашу ведьминскую сущность становится все труднее. А уж сохранить этот секрет от Пола было бы почти невозможно.

— Ты сможешь простить меня? Я знаю, ты должна очень злиться.

Я опускаю голову.

— Нет, я…

— Брось, я же знаю. Ну давай же. Ты зла как шершень?

Я несмело усмехаюсь:

— Как целое гнездо. Мне обидно. Немножко. Обидно, что тебя здесь не было.

Пол берет меня за руку, и улыбка исчезает с моего лица.

— Я очень сожалею об этом. Правда.

— Пол! — доносится до нас раздраженный крик миссис МакЛеод. — Пусть мисс Кэхилл идет в дом, пока не простыла.

— Действительно, мисс Кэхилл, мы же знаем, какой вы нежный цветок, — поддразнивает меня Пол.

Я закатываю глаза и издаю абсолютно неподобающий леди смешок:

— Действительно!

— Так ты простишь меня?

Я чувствую тепло его руки даже через лайковую перчатку.

— Конечно.

Его глаза ищут мои.

— Могу я навестить тебя завтра днем?

Мое сердце начинает биться быстрее. Навестить? В качестве старого друга? Или потенциального жениха?

Когда я спросила его, намерен ли он остаться в родных краях, он сказал: «Там будет видно». Что он имел в виду? Неужели он всерьез намерен ухаживать за мной? Паника, которая преследовала меня несколько месяцев, немного ослабевает.

Внезапно я осознаю, что он все еще держит меня за руку.

— Можешь. Только, — я морщу нос, — боюсь, в доме будет немного суетно. Утром приезжает наша новая гувернантка.

— Гувернантка? — Глаза Пола округляются. — Бог ей в помощь. Сколько у вас уже их было?

— К счастью, это первая. Раньше с нами занимался Отец, но этой осенью его почти не будет дома. А откуда ты знаешь, что за время твоего отсутствия мы не стали чрезвычайно воспитанными барышнями?

Пол подносит мою руку к губам, переворачивает ее ладонью вверх и целует не защищенную перчаткой кожу запястья. За годы нашей дружбы он сотни раз брал меня за руку, подсаживая на лошадь или помогая залезть на дерево. Но сейчас произошло нечто совсем иное. Я смотрю на него, раскрыв рот, как дурочка.