Пастор, затаив дыхание, слушал рассказ Тулипана. При упоминании имени Залки на щеках Пастора проступил яркий румянец.

— Жарко, — смутившись, сказал он.

— А я знал Залку, — тихо, как бы стесняясь, сообщил Тулипану Шебештьен. — Служил в Испании в его дивизии. Там его звали генерал Лукач.

— По-разному его звали… — заметил Тулипан. — Мы с ним вместе в плену находились, в Сибири. Помню, в нашем лагере для военнопленных один молодой прапорщик, призванный из запаса, читал тогда лекции о социализме. А как только свершилась Великая Октябрьская революция, тот самый прапорщик организовал мадьярский отряд. Мы взялись за оружие, боролись, победили. В бою у меня, вот честное слово, было такое чувство, что я и на этой земле рубаю шашкой маркграфов Паллавичини [25] . Много позднее понял я, что нисколько не ошибался. Воюя здесь, я действительно воевал и против маркграфов Паллавичини, и против всех графов вообще. Потому-то мы и победили.

— Каковы же результаты вашей победы? — с издевкой спросил капитана неугомонный Эмиль Антал.

Тулипан пристально взглянул на него и, помолчав, ответил:

— Борьба тысяч венгерских красноармейцев, принимавших участие в гражданской войне, в конечном счете завершится тем, что рано или поздно, вернувшись в Венгрию, мы отберем у помещиков их землю и передадим ее тому, кому она по праву должна принадлежать, то есть трудовому крестьянству.

Эмиль Антал больше вопросов не задавал.

Антал и Риток получили приказ собрать свои пожитки в связи с переводом в другой лагерь. Узнали они об этом после завтрака, а не успел закончиться обед, как подошла грузовая машина, на которой им предстояло ехать.

В промежутке между завтраком и обедом Риток продал тайком бывшему штрафнику Шимону Кертесу свой самодельный аппарат для изготовления пресловутой «еловой водки». Все это сооружение состояло из пары горшков, двух жестяных воронок, деревянной ступки, стеклянной колбочки и серебряного, как уверял Риток, ситечка для чая. Само собой разумеется, Кертес получил от Ритока и самый секрет производства.

В обмен на это немудреное оборудование, ставшее для Ритока настоящей золотоносной жилой, Кертес отдал две сорочки, пару кальсон, полотенце, алюминиевую флягу, серебряный крестик и пять кремней для зажигалок. Он был абсолютно убежден, что совершил отличную сделку. И все-таки, ошибся. Хотя жидкость, которую он гнал, получалась не менее мутной и горькой, чем еловая палинка Ритока, никто не хотел верить, что в этом сравнительно ароматном, но довольно подозрительном пойле содержится хоть капля алкоголя.

Кертесу ничего не оставалось, как сплавить аппарат одному итальянцу. Взамен он получил пару дымчатых очков, штопор и нательный медный крест. Итальянец вбил себе в голову, будто с помощью волшебного аппарата ему удастся изготовлять из желудей, хвои, крапивы и малины особый мармелад.

Возможно, он экспериментирует и поныне.

Перевод Антала и Ритока вызвал в лагере большую тревогу. Правда, военнопленные недолюбливали и того и другого, но тут стали их даже немножечко жалеть.

Военнопленные всегда «все знают». Вот и теперь им стало каким-то образом «точно известно», будто обоих их соплеменников отправили в штрафной лагерь, и спор шел лишь об одном, будут их там судить или нет. Большинство считало, что их непременно будут судить — Антала за то, что он сын помещика, Ритока за то, что в прошлом он был жандармом-конвоиром.

На восьмые сутки Кишбер получил письмо от Ритока, которое положило конец пересудам. Риток сообщал, что их отравили эшелоном в один из уральских лагерей, где в основном находятся офицеры! Антал надел офицерскую форму, а Риток стал поваром.

В плену повар, как известно, куда больший начальник, чем любой пленный генерал.

Письмо переходило из рук в руки. Гонведы пожимали плечами и качали головой:

— Черт их разберет, этих русских!

С Ритоком его бывшие солагерники встретились год спустя, причем кое-кто позавидовал поварскому черпаку в его руках.

Судьбу Антала они узнали позже, уже будучи в Венгрии, со слов военнопленных уральских лагерей, вернувшись домой после заключения мира.

Антал действительно был восстановлен в офицерском чине. По мнению пленных, это подтверждалось тем, что советское лагерное начальство поселило его в офицерском бараке. Из надраенной консервной банки Эмиль вырезал себе офицерские звездочки и, нацепив их, сразу ощутил себя прежним Анталом.

Среди новых друзей он по-прежнему хвастал своей убежденной приверженностью к нилашистам, полагая, что завоюет таким образом авторитет.

Однако пленные венгерские офицеры были далеки теперь от нилашистов Салаши и ему подобных! Те, кто не желал заниматься физическим трудом, много читали. В лагере имелась большая немецкая библиотека — геббельсовских книг там, разумеется, не встречалось.

Многие офицеры стали задумываться не только о будущем, но и о прошлом. Кое-кто уже начинал соображать, что в прошлом у него что-то было не так. Но что именно? Над этим еще предстояло поразмыслить.

Сначала офицеры попросту смеялись над Анталом.