Но когда в лагерь пришла весть о том, что Венгрия оккупирована гитлеровцами [26] , у многих пропала охота зубоскалить. Узнав, что немцы передали судьбу страны в руки Салаши, Антал предложил устроить по этому случаю торжество. Его соотечественники схватили злосчастного нилашиста и устроили над ним самосуд. Попавшего в беду Антала освободили из рук офицеров советские солдаты. Он истекал кровью. В лазарете Антал скончался.

Капитан Тулипан не любил загадывать намного вперед. Лишь очень редко, как бы невзначай, ронял он одно-два слова о том, какая ждет их жизнь, когда Красная Армия освободит Венгрию. Военнопленные наседали на него, желая знать больше. В таких случаях Тулипан обычно предпочитал знакомить их с венгерской историей, со славными делами их отцов, дедов и прадедов. Во время одной из таких бесед Пастор задал ему вопрос:

— А что думают о будущем венгерского народа советские люди?

В ответ Тулипан рассказал, что, когда Ференц Ракоци боролся за родину и ее свободу, русский царь Петр Великий послал на помощь куруцам [27] пушки и своих обученных артиллеристов.

Много и часто говорил также Тулипан о Доже, о Тамаше Эсе, о Петефи, Самуэли [28] , Енё Ландлере [29] . Еще в Давыдовке на лекциях майора Балинта Пастора изумляли и приводили в восхищение героические дела борцов за свободу. Сейчас, вновь слушая о них в изложении усача Тулипана, он пристрастился к ним еще больше. Особенно восхищался он своим земляком Тамашем Эсе.

По утрам Тулипан читал гонведам военные сводки Красной Армии, дополняя их по мере надобности собственными объяснениями. Но и без них венграм становилось с каждым днем все более очевидно, что для гитлеровской армии настали черные дни и фронт все дальше и дальше откатывается на запад. Наступление немцев под Курском с треском провалилось. Муссолини пал. Красная Армия вышла на подступы к Крыму.

Военнопленные понимали, куда клонится дело. Они не могли взять в толк только одного: почему не ударят в тыл немцам американцы и англичане?

— Когда же наконец откроется второй фронт? — чуть не каждый день спрашивали они Тулипана.

Тулипан злился.

— А бог их ведает! — срывалось у него. — Вернее, не бог, а чертова бабушка!

Как-то после обеда Тулипан провожал пленных до лесной делянки. Усевшись и на сей раз на ствол поваленного молнией дуба, он заговорил вдруг о своем детстве. Вот тогда-то и узнали гонведы, что отец его был ижакский бедняк, хозяйничавший на четырех хольдах земли. Прежде чем старший из его троих детей успел кое-как опериться, клочок отцовской земли за долги кечкеметскому банку был пущен с торгов под барабанный бой — коронный номер сельского глашатая.

— Здорово умел барабанить дядя Пинтер, наш ижакский помощник старосты, — негромко произнес Тулипан. — Теперь, должно быть, там барабанит уже кто-то другой.

— В свое время я мечтал стать табунщиком, — после долгой паузы продолжал Тулипан. — Но дальше подпаска не пошел. Пас коров. А к лошадям впервые получил доступ, только когда император Франц-Иосиф забрал меня в солдаты. Я стал гусаром. Черт бы побрал…

Кого должен был побрать черт — Франца-Иосифа, лошадей или гусаров, — Тулипан так и не уточнил.

— Да, Пастор! Почему ты вспыхнул давеча, словно красная девица, когда я рассказывал о Матэ Залке?

— В давыдовском лагере, — нехотя ответил Пастор, — один советский офицер, тоже венгр — его звали майор Балинт, — пошутил, что я буду вторым Матэ Залкой.

И Дюла снова покраснел, как и в первый раз.

— Гм… Выходит, ты знаком с лысым майором? Я его тоже знаю. Вы ведь с ним земляки. Он, как и ты, вырос в лесистых Карпатах. Работал там в свое время партийным секретарем или кем-то в этом роде. Потом угодил в тюрьму, не то мукачевскую, не то ужгородскую, а оттуда уехал в Москву. Неужели не рассказывал? Удивительно. Он же страсть до чего любит рассказывать. В жизни не встречал человека разговорчивее, чем твой Балинт. Может, оттого и щедр так на слова, что человек он пишущий. Живет тем, что сочиняет различные истории, как другие существуют тем, что тачают сапоги, шьют платье или пашут землю.

Из слов Тулипана, вернее, по его тону Пастор почему-то заключил, что усатый капитан недолюбливает майора Балинта. Это его покоробило. Он успел привязаться к обоим — и к Балинту, и к Тулипану.

«Как же так? — с невольным удивлением подумал он. — Разве не все коммунисты любят и уважают друг друга?»

Тулипан умел читать мысли собеседника.

— Ты у меня смотри! — шутливо обратился он к Пастору. — Посмей только забить в свою дурную башку, будто я злюсь на Балинта! Не злюсь я на него, а завидую, вот что! Завидую тому, что вот он, чернильная душа, находится сейчас там, на передовой, а я, старый вояка, вынужден торчать тут, в глубоком тылу, и собирать грибы да ягоды. А вообще — Балинт — молодчина и мой закадычный друг! Ты знаешь, что он от вас заразился тифом? Самым настоящим сыпняком. Долго провалялся, но из беды все же выкарабкался и вроде бы снова на фронте.

Вечером, перед самым отбоем, Тулипан снова наведался к гонведам. Не обмолвившись ни словом о том, зачем вдруг явился в такое неурочное время, он прошелся из конца в конец по узкому проходу между двумя рядами коек, распорядился еще раз перед сном основательно проветрить помещение и оставить на ночь открытыми пару окон. Затем пожелал всем спокойной ночи и ушел.

— Сдается мне, он хотел нам кое-что сказать, притом весьма интересное, — после его ухода заявил Ковач. — Да к сожалению, должно быть, передумал.