Н и н а. Потому что там олени. Мы будем жить в чуме и пасти оленей.

Г е н н а д и й. А кофе будет падать с неба.

Н и н а. Его сбросят с вертолета… (Заплакала.)

Г е н н а д и й. Еще номер! Ты чего?

Н и н а. А что?

Г е н н а д и й. Ты же плачешь?

Н и н а. Вот еще! Пишут дурацкие картины, у которых ни верха, ни низа… (Перевешивает картину по-старому.)Пошли!

Г е н н а д и й. Куда?

Н и н а. По-моему, ты хотел в кино?

Г е н н а д и й. Мы уже опоздали…

Н и н а. Тем более!

З а н а в е с.

Окраина кладбища, могильные плиты, кресты. В стороне домик сторожа. Н и к и т а и М и к е ш а сидят перед домом, чистят картошку. Лицо М и к е ш и разбито, голова обвязана.

Н и к и т а. Даже покойник пошел торопливый. Никакой размеренности. В землю хлоп — и адью. Ни на девятый день, ни на сороковой, ни даже, бывает, на второй никто не заглянет. Бегут, спешат — некогда. И помереть некогда. Особенно, если в смысл войти, чтобы со смыслом помереть. У меня деверь перед телевизором окончился, на хоккейном матче. Гол не в те ворота забили, не вынес. Можно было перед таким концом в сознание войти? Чтобы кого-то простить, у кого-то прощения попросить или какую ни на есть правду в последнюю минуту сказать? Чтобы кто-то итог жизни принял и дальше понес? Какое! Окочурился наспех, без всякой ответственности. Никто ничего понять не успел, а уже зарыли.

М и к е ш а. А цветы насажены. И убрано. Значит, приходят?

Н и к и т а. Цветочки — что! Цветочки каждый насадить может. Порядок на кладбище завести не трудно. Конечно, и приходят которые по случаю. А один так и совсем твердо ходит. И не по праздникам, а в самые будни, что бы одному побыть. Придет, посидит, поулыбается и пойдет. Спина у него прямая.

М и к е ш а. Улыбается?

Н и к и т а. Он на свидания ходит, он смерти не верит. И сегодня был, да что-то быстро ушел. Тебя увидел и ушел.

М и к е ш а. Я-то при чем?

Н и к и т а. Не понравился ты ему, видно. С покойником в тишине говорить нужно, а тут такой бандит рядом. Шум для глаза.

М и к е ш а. А ты давно здесь, Никита?

Н и к и т а. Да нет. Лет десяток.

М и к е ш а. А раньше что?

Н и к и т а. А раньше разное. Много раньше.

М и к е ш а. Ну, а почему?

Н и к и т а. Сторожем-то? Призвание.

М и к е ш а. Скажешь…

Н и к и т а. Тебя уже обижали?

М и к е ш а. Мать у меня… гуляет.

Н и к и т а. Так это не ее ли дружок тебя и саданул?

М и к е ш а. Я его с лестницы спустил.

Н и к и т а. Не убил?

М и к е ш а. Убьешь такого…

Н и к и т а. Ну, ничего. Зарубцуется.

М и к е ш а. Еще иногда поговорить не с кем.

Н и к и т а. Спешат все. Гляди, что на улицах. Бегом бегут. А в магазинах, а в трамвае, а в той же столовой… уж и не жуют, целиком заглатывают, как гуси. Некогда. Домой прибегут — убрать, постирать, ребятишек отшлепать, на жену-мужа полаять… В сон кидаются, как в пропасть, — с отчаянием: это не успел, то не успел, завтра опять не успею… Милый, а где жизнь-то?

М и к е ш а. Теперь быстро все. Ракеты.

Н и к и т а. Жизнь тишины требует. Углубления. Бегом бежать — не поймешь ничего. Выскочил я из этого. Как из поезда на ходу выскочил. Оглушился — тишина… Да, может, я на кладбище человеком стал!

М и к е ш а. А может, ты лентяй, Никита? От работы сбежал?

Н и к и т а. Так ведь что работа… Нет, я не от работы.

М и к е ш а. А если все, как ты, в сторожа пойдут?