— Дом, — отвечает мне тот, что постарше. Силы мои на исходе. Сейчас рожу!

— Понятно, что дом. А кто в нем живет? — с трудом произношу я.

— Похмелиться бы, — вместо ответа сетует тот, что порешительнее.

Я не взяла с собой денег.

— Андрей!

Он достает из кармана лопатник, вытаскивает оттуда пятидесятирублевую бумажку, но отдавать ее не спешит. Повторяет мой вопрос:

— Итак, кто живет в этом доме?

— Семья. Муж, жена и две дочки. Еще охранники и домработница. Ее зовут Ниной.

— А хозяина?

— Не знаем, — синхронно пожимают плечами аборигены.

— Он грузин?

— Нет, еврей. Грузин раньше жил. Потом продал дом и уехал.

— Давно уехал? — вмешиваюсь в допрос я.

— Да уж года три будет, — неуверенно переглядываются владельцы сверхценной собаки.

— Куда уехал?

— Он нам не докладывал.

— Что еще можете о нем рассказать? — Я намерена вытянуть из этих местных информацию на весь Андрюшин полтинник.

— Да ничего мы не можем, — жалуется мне тот, что постарше, и я ему верю — ничего он не может давно. — Этот грузин здесь ни с кем не общался. Какой-то блатной. Все руки в наколках.

«Точно, Монучар! И куда же он, сволочь, смотался? Всё равно ведь достану. Спрятаться от меня у него получилось бы разве что на том свете!»

— Та-а-ак! А кто здесь может о нем рассказать поподробнее?

— Никто, — качает головой тот, что порешительнее. И советует: — Ты бы, сестренка, не задавала здесь подобных вопросов. Как бы не нажить неприятностей.

— Ладно, учту, — улыбаюсь я и бросаю взгляд на маячащий метрах в тридцати от меня огромный «линкольн». — Мне не нужны неприятности. Отдай им пятиместку, — поворачиваюсь я к Андрею. И спешу поскорее ретироваться, пока мне, действительно, не вручили дворнягу.

«Собака отдельно, блохи отдельно», — при этом приходит мне на память где-то услышанное. Мне абсолютно не улыбается ни то, ни другое. И чего это, дурища, разыграла спектакль с покупкой дворняжки?

— Просто так расспросить было нельзя? — спрашивает Андрюша, когда мы устраиваемся в БМВ. — Обязательно надо было устраивать шоу? Я не знал, что и подумать.

— Милый, могу же я хоть когда-нибудь оттянуться? — сладко потягиваюсь я. — Поехали. Всё, что могли, мы здесь узнали.

— И где ты теперь будешь искать Монучара? — Андрей отпускает сцепление, и машина мягко трогает с места.

— А нигде. Я попрошу, и его отыщут другие.

— Зачем тебе этот нерусский? Соскучилась? — Он знает, что это не так. Не соскучилась.

— Просто я очень хочу надрать ему его черную задницу.

— Что ж, попытайся. Ты теперь в силе. Куда сейчас? Домой?

— Да, поехали в Ольгино. — Как мне не в кайф возвращаться в этот тоскливый коттедж! — Надо сегодня пораньше завалиться спать. А завтра отменяй всё и утром кати на Московский проспект. Помнишь квартиру? Будем там весь день слушать лекции Пляцидевского. Ты не забыл, что послезавтра собрание акционеров?

— Нет, не забыл.

— Вот и отлично… Чего, Андрюш, скользко?

Светлана Петровна подложила свинью. Всё-таки изловчилась выкинуть фортель, которого Тамара никак не ожидала, — угодила в больницу с инфарктом, сразу перенесла рецидив и даже чуть не отбросила копыта. Чуть всех не перехитрила!

Тамара изнервничалась. Она бы не беспокоилась так и за здоровье родной сестры. Пока Толстой Заднице проводилась интенсивная терапия, каждый день справлялась у Николая о состоянии больной. Толстуха ей была нужна живой и здоровой.

«Помереть от сердечного приступа — не слишком ли для нее просто и безболезненно? Это было бы в высшей степени несправедливо!»

Но наконец Николай сообщил, что Светлана пошла на поправку, хотя ей и требуется еще дней пятнадцать на реабилитацию. Тамара вздохнула с облегчением и сразу подумала, что эти полмесяца толстухиной реабилитации можно без зазрения совести потратить на себя, ненаглядную. И, тряханув Энглер на фишки, купила десятидневную путевку на горнолыжный курорт в Красной Поляне. Один черт, в Питере сейчас было нечего делать.

Вернулась с Кавказа она без предупреждения. В тот вечер в Питере выпал первый снег, и такси ползло по слякотным улицам от аэропорта до Ольгина более часа. Водитель, толстый настолько, что непонятно, как он вмещался между рулем и сиденьем, всю дорогу хохмил и подкатывал к симпатичной пассажирке бейцалы, а когда Тамара вылезла из машины и, ежась от холода, долго жала на кнопку звонка у ворот, с добродушной улыбочкой на блинообразном лице наблюдал за ней через открытое боковое окно.

— Никого нету? — наконец спросил он минут через десять, хотя и так было видно, что никого.