Шрифт:
Бумбараш ударил себя в грудь.
— Да я же свой! Наоборот — даже от бандитов пострадавший! — он стал показывать Совкову верхнюю часть щеки, заплывшую от удара Гаврилы синим пятном.
Но это на Совкова впечатления не произвело.
— Трибунал разберется!
Шаг за шагом, потихоньку-полегоньку Бумбараш подобрался к Совкову поближе.
— А чего ты, хлопец, читаешь?
— «Капитал»! — гордо ответил Совков и тряхнул книгой. — «Капитал» Карла Маркса…
— Ага! — понимающе сказал Бумбараш.
— Вот смотри, — подвинулся к нему Совков и принялся агитировать: — Самообразовывайся, как я! Ученые таблицы пропускаю, а в пролетарскую суть вникаю… ясно?
— А где та суть? — прикинулся дурачком Бумбараш.
— Да вот, смотри, елки-моталки!
Бумбараш склонился над книгой — чуть ли не уткнулся носом в страницу, поднес ладонь к глазам, будто протирая веки, но, вдруг выпрямившись, ударил своего конвоира ногой в живот.
Совков взвизгнул, выронил винтовку, схватился обеими руками за живот.
…Бумбараш оказался в стекле командирского бинокля уже возле самой опушки. Было видно, как заячьими прыжками, петляя, он несся к лесу. По нему стреляли.
Лес чередовался с зеленеющими полянами и кустами березняка. Петляя, Бумбараш продолжал бежать по лесу, хотя выстрелы стихли. От испуга и отчаяния он ничего не видел перед собой.
Врезался в дерево.
Метнулся в сторону.
Спотыкается, падает.
Он сидит на свежей траве. Видит на ноге веревку, о которую споткнулся. Тянет веревку к себе, сматывает. На другом конце — землемерский колышек. Бумбараш вынимает его из веревочного узла, растягивает узел в широкую петлю.
Потом он смотрит через петлю на мир… Всовывает голову в петлю. Замирает…
Доносится романс:
В белом платье с причудливым бантом У окна, опустив жалюзи, Я стояла с одним молодым адъютантом, Задыхаясь, шептал он: «Зизи…»На траве под березой граммофон; шипя, вертится пластинка.
Женский голос:
И на чем-то настаивал мило. Был он в меру застенчив и храбр. И тогда я сама, я сама потушила Надоевший уже канделябр. Как приятны интимные встречи! Как приятна любезная речь! Но тушите, тушите, пожалуйста, свечи, Если пламя хотите зажечь!Посреди леса на поляне поставлена ванна. В облаке взбитой мыльной пены белеют оголенные плечи Софьи Николаевны, бандитской атаманши. Парикмахер (из бандитов) колдует над ее прической, под ванной раскочегаривает огонь бандит-истопник.
Неподалеку важно полулежит в мягком кресле Гаврила Полувалов. Он встает и, подойдя к ванне, шепчет что-то приятное на ухо Софье Николаевне.
Будто мотылька к пламени свечи, тянет Бумбараша к людям. Он выходит из-за деревьев. Ступает осторожно, загипнотизированно движется мимо Софьи Николаевны. Гаврила замечает его, узнает, вскрикивает:
— Он! Красный! С моим синяком!
Бандиты хватаются за винтовки.
— Господа! Одну минуточку! — с радостным азартом приговаривает Софья Николаевна. — Я сама! Эта дичь — моя!
Ей подают кольт, и она прицеливается.
Бумбараш убегает, петляя и озираясь. После каждого выстрела он подпрыгивает, на лице жалкая улыбка.
Стреляет одна лишь Софья Николаевна. Бандиты стоят вокруг. Ближе всех к ней — Гаврила, он кричит:
— Сонечка, он же уйдет!
Софья Николаевна стреляет неважно, и Гаврила помогает ей целиться.
— Левее, левее! Еще, еще!
— Мешаете, Гавриил! — капризно говорит она.
Бумбараш увертывается от пуль.
Он взбегает на бугор, скатывается вниз, в заросли густого кустарника. Спасен!
Бумбараша по-прежнему тянуло к пахнущему дымом человеческому жилью.
Но деревни он обходил кружным путем, боясь неожиданных встреч.
Тянуло его и к дорогам, но как только он видел красноармейский обоз, то загнанным зайцем убегал в овраги.
Видел издали роту белогвардейцев, видел бандитов и ландо Софьи Николаевны и однажды даже заприметил на шляху рыжечубого младшего командира Заплатина. Или это ему со страху показалось?