Гаврила собрался было грохнуть Яшку в ухо, но Софья Николаевна его остановила.

— Не порть, Гавриил, картину перед обедом.

Бандиты накрывали посреди двора стол, таскали самогон, закуску.

Перед глазами Бумбараша все время находился Яшка. Бумбараш сжимал кулаки и кусал от бессилия сухие потрескавшиеся губы, когда слушал то, что говорил бандитам мельник.

— Стучится под утро, вижу — красно-большевистской масти! А он аж трясется: «Имеется ли, дедушка, пожрать чего борцу против тирании богатых?» Я ему с ласковостью: «Как не быть, голубчик красногвардейчик, вон в погребке медок сотовый, да сметанка молодая, да сальдо. Доставай только сам, кости у меня старые, от сна теплые, от подвальной сырости скрипеть будут!» Ну, он в погреб мой — скок, а я к ляде — прыг! Значит, крышку — хлоп! Ох, и орал он да такой стук-грюк учинил! А бока в моем погребе каменные, цементом обмазаны, ляда шинным железом окована! Всю ночку бесился, а к утру угрелся и за светлое будущее стал агитировать. Потом утих.

Бандиты слушали его, ржали.

— Ай да лесовик!

— Ай да Егорыч!

Посреди стола возвышалась ведерная сулея с самогоном; вокруг нее стояли сковороды с яичницей, свернутая в лоснящиеся круги домашняя колбаса.

— Позвольте наполнить стопки? — уважительно обратился к Софье Николаевне Гаврила.

Она кивнула, и он взялся за сулею.

Яшку Софья Николаевна усадила возле себя и кокетливо заглянула ему в глаза:

— Выпьем, большевичок?

— С бандитами не пью! — выпалил он.

— Ну какая же я бандитка? — обиженно надула губы Софья Николаевна. — Я этуаль, голубчик! Санкт-петербургская этуаль… Ты хоть знаешь, что это такое?

— Буржуйские слова мне ни к чему! — отрезал Яшка.

Софья Николаевна вгляделась в его лицо.

— А на твоем лице написано, что твоих бабушек кре-епко любили аристократы.

Гаврила склоняется над ней. Полон внимания, млеет от ее слов. И выражение лица было таким, как в тот день, когда он читал в журнале «Нива» светскую хронику.

Софья Николаевна вздохнула.

— И меня любили аристократы. Сам банкир Рукавишников за мной экипаж присылал…

Слушал ее в кустах и Бумбараш. Видел Яшку, Гаврилу, бандитов… Их было много — больше двадцати, все с оружием, а у него — только кулаки, которые он сжимал в бессилии…

— …а я была молоденькая! — рассказывает Софья Николаевна. — Рукавишников мне говорил: «Софочка, пойдемте направо, в Большой театр». — А я ему капризно: «Нет, Рукавишников, я желаю налево — в Малый!..»

— Яшка тоже здорово калякает, — склонился над Софьей Николаевной Гаврила, — только ты — о том, что было, а Яшка про светлое будущее! Так здорово брешет, аж чих от смеху нападает!

— Ну-ну, — заинтересовалась Софья Николаевна, — расскажи, большевичок! Сызмальства люблю сказки!

— Ты!.. — не выдержав, крикнул Яшка. — Да ты!..

— А ты знаешь, кто я? — вежливо спросила Софья Николаевна.

— Знаем! Знаем! Ты, Софочка, — внучка! Самого Степана Разина ты внучка! — закричали бандиты, хотя их не спрашивали.

Яшка, подманив ее пальцем, проговорил негромко, бросая слова ей в лицо:

— Ты!.. Пыжишься!.. A y самой глаза — будто у побитой облезлой собаки!.. Потому как ты… — Он наклонился к ее уху и зашептал что-то обидное.

Она не сразу поняла, что он шепчет, переспросила:

— Что-что?

Он еще пошептал, и она резко отпрянула.

— Ну ты, хам! Ах, какой мерзавец! Такое посмел сказать мне — женщине и внучке самого Степана Разина?! Ах, мерзавец!

Яшка кричал:

— Свинья ты самозванная, а не внучка великого борца за свободу трудового народа.

К нему кинулись бандиты. Ближе всех был Гаврила, он схватил Яшку за ворот Бумбарашевой гимнастерки и разорвал ее до пояса.

— Сейчас я т-тебя за Петьку Кандыбенка!.. — кричал он.

— Гавриил!.. — укоризненно покачала головой Софья Николаевна.

Она отстранила Гаврилу и бандитов:

— Голубчики, вы ж у меня такие культурные!

— Верно, внучка! — польщенно закивали бандиты.

— Убить такого хама — это слишком нежно! — сказала Софья Николаевна. — Закопать его! Закопать в живом тепленьком виде!

Молча смотрели бандиты. Медлили. Думали — атаманша шутит. Даже им, бандитам, убийцам, стало жутко в эту минуту.

— Закопать! — прикрикнула Софья Николаевна. — Старик, лопаты! — крикнула она мельнику. — Гаврила! Хомяк! За работу!

Бандиты связывали Яшке руки, а он улыбался, презрительно смотрел на Софью Николаевну.