– Вы родственник раненой? – первым делом спросил доктор.

– Да…, – неуверенно ответил Родион.

– Так родственник или нет?

– Я – муж Ксении. Что с ней?

– Муж? Это меняет дело, – доктор внимательно смотрел на Родиона. – С ней пока что всё терпимо. Вы в момент выстрела были вместе?

– Конечно, – кивнул капитан. – Стреляли, собственно, не в неё. Ксюша закрыла меня своим телом. Пуля попала ей в грудь… дальше я всё помню сумбурно…

– А что милиция говорит?

– «Разборка полётов» не состоялась, потому что я ничего толкового сказать не могу, они тоже… Завели дело, сюда меня подвезли – вот пока всё, что мне известно.

– Вы случайно мистикой не увлекаетесь? – неожиданно задал вопрос доктор. – С эзотерикой не знакомы? Или, скажем, с шаманизмом?

– Зачем? – не понял Рожнов. – Я офицер. Капитан. И никакой мистикой, шаманизмом, колдовством и прочей белибердой не занимался. Понятия не имею.

– Вы так считаете? – доктор как-то странно посмотрел на офицера. – Знаете, чем в вас стреляли?

Он вытащил из кармана халата маленькую коробочку, повертел её в руках и, наконец, осторожно открыл крышку. Там лежала блестящая пуля. «Девять граммов в сердце…», как поётся в одной песне. Ничего в этом кусочке металла необыкновенного не было, разве что блеск придавал ей какую-то необычность, и для девяти грамм она была довольно большой. Она походила, скорее всего, на охотничий жакан.

– В вас стреляли серебряной пулей, – доктор внимательно следил за реакцией собеседника. – Подобными пулями испокон веков стреляли только в определённых людей. То есть…

Доктор на минуту замялся, подбирая, видимо, более мягкие слова для объяснения. Но Родион догадался, кое-что о вампирах, вурдалаках, упырях, оборотнях и прочей нечисти он всё-таки слышал. В нечисть положено было стрелять только серебряной пулей, либо пригвоздить осиновым колом.

– То есть, – подхватил Родион, – вы можете сказать, что стреляли в нелюдя?.. Предположение, конечно, довольно смелое!

– Бросьте ерунду пороть! – досадливо отмахнулся врач. – Дело совсем не в вас, а в покушавшихся. Они, похоже, верят во всякую чертовщину. Поэтому и припасли серебряную пулю, да ещё и весом в двадцать граммов. Не мешало бы об этом следователю сообщить. Хотя…

– Хотя, – перебил Рожнов. – Для любого следователя это не аргумент, а, скорее всего, довесок к совершённому покушению. Не примет он такое во внимание.

Даже в дело не внесёт. Это я вам, как «сапог», говорю, потому что всю жизнь – в армии и всякого навидался.

– Прекрасно, – удовлетворённо кивнул доктор. – Вы чётко отдаёте себе отчёт, что такие убийства абы кто совершать не будет. Дело, на мой взгляд, серьёзное, хотя и нельзя его назвать неразрешимым.

– Согласен.

– Вот и славно, – обрадовался доктор. – Сейчас здесь вам всё равно делать нечего. Приезжайте утром. Я буду ждать вас и сообщу, как дела у нашей подстреленной. А вам советую съездить к одному человеку, который владеет всякой информацией по поводу таких вот убийств. Это мой близкий родственник Анатолий Силыч.

– Анатолий Силыч?.. Но… сейчас ночь. Ведь не ехать же к нему ночью?

– Почему нет? – глаза доктора задорно блеснули. – Он уже ждёт.

– Меня? – ахнул Родион.

Доктор внимательно посмотрел на Родиона:

– Это мой двоюродный брат. И я, увидев серебряную пулю, сразу ему позвонил. Он сейчас в нетерпении, жаждет побеседовать лично с вами. К тому же, я на дежурстве. А вы до утра свободны. Так что вот ключи от моей машины, вот адрес, и чтоб через две секунды я вас больше не видел.

– Так вы тоже Силыч? – не утерпел Рожнов.

– Нет. Мы чуток помельче – Яншин Дмитрий Викторович. Годится?

– Вполне, – согласился Родион, забирая ключи и клочок бумаги с адресом. – Утром мне во сколько быть здесь?

– Жду вас к восьми. Всего доброго.

Сонная Москва кидалась под колёса «Жигулёнка» лентой Садового кольца и Кутузовского проспекта, постепенно переходящего в Можайское шоссе. На трассе в ночной час было пусто. Даже всегда запруженная Рублёвка порадовала свободой. Рядом с ней и находилась улица Ельнинская. Свернув с Рублёвки около метро «Молодёжная», капитан быстро отыскал нужный поворот и помчался по ночной неширокой улице к дому четырнадцать. Большинство «исторических строений» были в этих местах достопамятными «хрущёбами», но, ежели Лужков свои Кунцевские лужки пока не перестраивает, значит, ещё не все памятники и не всем Петрам в столице воздвигнуты.

Квартира сорок девять обнаружилась на третьем этаже. Её Родион вычислил ещё с улицы по ярким, приветливо ждущим гостей окнам. Правда, не одна эта квартира ещё не спала, но сорок девятую капитан угадал сразу.

На пороге гостя встретил плотный крепкий мужчина, одетый только в короткие, но широкие джинсы. Такие «кальсоны», а-ля-Джинс, были сейчас модны, особенно среди молодёжи. Анатолий Силыч по виду никак не относился к поколению недорослей, но, может быть, он в душе был молод? Хозяин пригласил гостя в комнату сразу, так как в хрущёбских прихожих развернуться было практически невозможно. Разве что при очень большом желании. Но раньше в таких квартирах, то есть на кухнях таких квартир, молодость оставили Окуджава, Высоцкий, Галич, Визбор… Много их было, а будут ли ещё в американизированной Москве?