Часы того дня тянулись, как назло, медленно. Я все ждал, когда же она появится. Сердце вздрагивало от каждого посетителя, но всякий раз это был кто-то другой. Мысли сами бросались к делам прошедшей ночи, ощупывая каждую болезненную подробность, каждый горячий нюанс нашего времени вдвоем. За каких-то четыре часа я успел передумать столько всего лишнего (бросили! использовали! она уже с другим! она жалеет о случившемся! но нет же, она так прижималась ночью! она распутница, ко всем прижимается! она хочет побыстрее все забыть! она не может выйти из дома, потому что ты не так захлопнул дверь!), что чуть не возненавидел ее. И только взгляд на часы – было едва десять утра – показал, что в своих страшных подозрениях я зашел слишком далеко от действительности. Гоца могла все еще спать.

Но это не успокаивало меня. Я психовал от того, что набрал на этой неделе так много смен (хотел в будущем немного освободиться) и не мог взять ситуацию под свой контроль.

Только когда на смену после обеда приполз медлительный спросонья Гагарин, только выпив с ним по чашечке кофе, только выкурив в благословенной послеобеденной тиши по сигаретке, я ощутил прилив сил и спокойствия. Мне стало все равно, придет она или нет – как будет, так будет.

Гагарин сидел напротив меня, откинувшись и расслабившись, и улыбался так, словно ему были прекрасно видны все движения моих мыслей, которых в его обществе становилось с каждой минутой меньше, и общее направление ему нравилось.

Прошло еще два дня и две ночи. Я практически не вылезал из кафе. Пахал, как ниггер, и это помогало не думать про безвестную Гоцу Дралу, художницу-абстракционистку из Канады, которую я, судя по всему, никогда больше не увижу. Или которую я, скорее всего, просто взял и выдумал.

Не выдержал и рассказал все это Юре.

Дело было, как обычно, ночью.

– Она погубит тебя, – сказал Гагарин, когда мы вышли на улицу подышать воздухом и перекурить после моей исповеди. – Она тебе не пара. Она тебе не нужна.

Я промолчал, больше из уважения к другу, чем из согласия.

– И ты ей не нужен. Так даже лучше для вас обоих – что вы не нужны друг другу.

Я снова промолчал. Гагарин продолжил:

– Я ее хорошо запомнил. Она еще на открытии была. Сразу бросается в глаза. Хочешь, я предскажу тебе ее будущее?

– Ну, давай, – неохотно согласился я.

Гагарину часто удавались такие вещи, хотя он и делал прогнозы исключительно в виде шуток.

– У нее на роду написано быть известной. Выставки на других континентах.

– Уже есть выставка в Канаде.

– Будет известной, пока молодая. Каждый захочет отщипнуть себе от нее кусочек счастья. Сначала она будет думать, что наоборот – она всех может оттрахать, а ее не может никто. Но так будет недолго. Где-то до тридцати пяти. Потом она начнет много пить, у нее может развиться шизофрения. У нее это на лице написано, ты не заметил? Можешь спросить у нее, не болел ли кто-нибудь у нее в роду психическими заболеваниями.

– Мать болела.

– Я это сразу заметил: мутное пятно с резкими черными контурами… Ну, это не важно. Важно то, что она начнет пить. Она умрет молодой, хоть и на чужом материке, и состоятельной. Возможно, сядет пьяная за руль. Она может также впасть в отчаяние и наложить на себя руки, это тоже в ней сидит. Знаешь, почему так получается?

– Почему?

– Потому что она думает, будто у нее много свободного времени. Время отомстит за такое отношение и однажды переедет ее своими холодными колесами.

Тут я тоже не мог не согласиться. Основной разновидностью занятий Гоцы было скучать. В тот вечер Гоца рассказала мне, что она часто ездит в дальние края, про которые я знал только по карте мира: Мальта, Кипр, Марокко, Борнео. Презирала буржуазную Европу, поэтому часто наведывалась в Париж, в Берлин – подкрепиться мерзкими соками глобализма. Не нужно было жить с ней десять лет, чтобы с первого взгляда увидеть в ней скуку. Тяжелую душную скуку, расшевелить которую на время может разве что следующее путешествие.

Я вздохнул:

– А мне что делать?

– Я же говорю: повезло, что вы не пара! – Гагарин сдавил голос, словно передразнивал какого-нибудь старичка: – «Ты гавно, а она красавица». Потрахаетесь и разбежитесь.

Это должно было прозвучать весело, но я огорчился. И даже не мог обвинять Гагарина. Все то, что он сказал, я и сам увидел с самого начала. Есть такая техника, из разработок спецслужб. Мгновенное считывание человека, напоминает мой «взгляд в память». Глянул – и знаешь о человеке все на свете. Точность техники – от 2 до 99 %, в обратной зависимости от заинтересованности в результате. Чем больше заинтересован, тем больше ожиданий, тем меньше доверия заслуживает результат. Юра знал немало таких приемчиков.

Он продолжил:

– Я тебе не советчик. Ты сам волен выбирать. Можешь быть с нею и всеми силами пытаться удержаться при ней. Тебе будет с нею легко, но это неправильная легкость. Знаешь, какая это легкость? Когда ты проиграл квартиру, и тебе легко-легко, аж голова кружится. Плохая легкость. Тебе нельзя, чтоб было легко. Тебе надо, чтоб было трудно, чтоб ты напрягался, – повторил он с нажимом.

– Ты смеешься надо мной?

– По-доброму, – снова затяжка. – Просто подумай, действительно подумай, по-взрослому. Какой у тебя выбор? Или ты выходишь из фильма, или ты засыпаешь. Или же пытаешься вытащить из фильма и ее за собой. Что, наверное, ты и будешь делать. Но это будет катастрофа.