И тут, в приливе фантазирования, явилось мне видение, и было оно романтическим и щемящим. Мы переедем в Канаду. Говорят, там бескрайние территории. Неделю едешь в автомобиле, а кругом сплошь прерии да горизонт. Свобода… Именно так она и выглядит – канадские равнины, вкусный северный ветер. Осень, я чувствую запах сосен. Говорят, канадские сикоморы – самые высокие в мире. Нам будет хорошо на этих землях.

Без надоедливого внимания, в глухом провинциальном захолустье, среди чужих людей, где никому не будет до нас дела. Дальше за Канадой уже ничего нет. Край света. По-моему – это идеальные условия для исследований, для творчества, экспериментов и для высокой любви двух сердец.

2

Но все пошло немного не так. Гоца сказала мне, что пробудет в Украине еще два месяца, а потом вернется в Монреаль. У меня онемели коленки. «А как же я?» – только и смог подумать. Эта новость ужаснула меня.

Больше не оставалось времени. В ударные сроки я должен был объяснить то, для чего не существовало слов; сделать это так виртуозно, чтобы даже сам смог понять.

Для нашей непростой беседы я выбрал до боли знакомый пустырь за ипподромом. Эта удаленная местность показалась мне подходящей: пустошь была едва ли не единственной надеждой не пересечься ни с товарищами Гоцы, ни с кем-то из кафешных корешей, которые могли прервать сосредоточение. Дело было тонкое и ответственное – Гоцу нелегко было заставить слушать кого-то. Я уже говорил, сейчас у нее был период, когда легче говорить самой.

Плохо, что Гоца такая расхристанная. Нелегко будет удержать ее внимание. Но я попробую.

Еще я всерьез побаивался ее. Она бывала ого какой страшной, эта Гоца, если уж дело доходило до логики.

Раз-два, и все мои мутные разводы разбиты простыми аргументами – так это всегда выглядело. Удивительно, почему такая спонтанная в творчестве личность в жизни бывала бездушным ра циона листом.

Не случайно я решил пройтись с ней до места беседы пешком. Чем больше моя краля утомится, тем, между прочим, будет более усидчивой.

У нас уже давно была привычка долго гулять по городу. Для Гоцы Львов хранил некую экзотику. Гоца сравнивала его то с Краковом, то с Прагой, хотя всегда смеялась, если кто-нибудь ставил рядом еще и Париж: «Назвать Львов маленьким Парижем мог только человек, который не был в Париже большом».

Так было и в этот день. Я заранее договорился с официанткой Викой, что моя смена будет только до часу дня, она меня подменила. Был четверг, и Гоца появилась через десять минут после того, как я сдал кассу. Мы пообедали – Гоца платила, и я уже даже перестал пытаться как-то этому воспрепятствовать. Она мне доходчиво пояснила, что если сравнить наши расходы и прибыли, то ей платить за самые шикарные блюда в кафе стоит меньше, чем мне купить пачку сигарет. Гоца каждый раз, когда напоминала себе, что цены в меню указаны в гривнах, радовалась и топала ногами. Мы заказали себе по солянке плюс две порции курятины на шпажках с овощным гарниром.

Сыто и весело, будто все как всегда, мы пошли прогуляться. Гоца не спрашивала, куда мы идем, а мне было приятно видеть, с какой легкостью она топает за мной.

Был четверг, второй четверг декабря. Правда, в этом году погода никак не способствовала мыслям о празднике. Даже про Николая, который должен был наступить уже скоро, думалось с неохотой. Последнее время, с тех пор, как

(ушел в холод)

мы с Гоцей стали встречаться, у меня появилась специфическая тенденция к неразличению времени. А с моей памятью странно, что я не был уверен, какой день был вчера. Возможно, это связано с характером работы – каждый день такой же, как и вчерашний, потому-то и кажется, словно время замирает.

Мы вышли в промышленный район за Налоговой. Сперва миновали завод строительных изделий, потом начались голые стены ЛАЗа.

Гоца начала озираться, куда это я ее веду. Я успокоил ее, сказав, что веду показать ипподром. Гоца начала рассказывать, что в Канаде бизнесмены курят марихуану приблизительно так, как у нас пьют пиво. Не в компании, конечно, и не в кафе, но дома, глядя хоккейный матч, – запросто. Рассказывала, какой роскошный в ее городе ботанический сад, как там много небоскребов, как она ездила в индейскую резервацию Кахнаваке… Рот у нее не закрывался. Впечатлений – море, историй – тьма.

Но тем не менее мой расчет был правильным. Когда мы прошли Стрыйский автовокзал, Гоца незаметно примолкла, начала глубже дышать и допытываться, далеко ли еще. Пешком от «Открытого» до ипподрома – больше часа пути, для Гоцы достаточно, чтобы утомиться. Дул пронзительный ветер, и я успел даже подумать, что мои намерения не под держи вают ся знаками мира, как вдруг из-за пелены появилось солнце. Дело шло к закату, и солнце приобрело резкие багровые оттенки.

– «Финлянд водка», – сказала она, комментируя закат. Было классно – белое небо и густо-багряное светило. Гоца туже затянула шарфик.

Мы пришли на ипподром, который, к разочарованию Гоцы, оказался пустым и неинтересным. Медленно прошлись вдоль рябиновой аллеи. Потом пересекли пожелтевшую беговую полосу и сели на деревянную ограду перекурить после дороги. Ветер забирался под куртку, становилось холодно. Хотелось побыстрее в тепло, в помещение.

Я поймал себя на том, что уже с жалостью к себе думаю про возвращение. Только назад поедем маршруткой, а не пешком… Зайдем по дороге в магазины, купим чего-нибудь поесть в кулинарии. Напустим в ванну воды с пеной и, пока будет дозревать на малом огне какое-нибудь харчо, залезем вдвоем в ванну, и оттаем, и согреемся, и запылаем. Помоем друг другу голову детским шампунем, как малыши в рекламе. Гоца даст мне свой теплый халат. Наденет и сама ночную рубашку на душистое тело. Я попрошу, пусть выберет ту малиновую, с канарейкой Твити – мою любимую. Везде в квартире будет звучать музыка, у Гоцы чудесный вкус в музыке, эти все монреальские диджеи, говорила она, ее приятели, просто нереальные чуваки. Мы обязательно будем заниматься любовью на цветных простынях: на аквамариновых, потом на серебристых, потом на карминових, потом на черных, на золотисто-зеленых, на коричневых с голубыми подсолнухами… Мы будем засыпать в объятиях и общем запахе. Мы заснем в объятии. В поцелуе. Я не извлеку усталый клинок из ножен, мы заснем в объятии…

Моя сигарета погасла, и я вынырнул из мечтаний. На меня уставилась наша звезда, холодное коричневое Солнце, которое, если верить ученым, тяжелее, чем все планеты нашей системы, вместе взятые.

Я на секунду подумал: а может, не рассказывать ей ничего? Может, и правда – выбросить все это из головы, забыть, успокоиться? Вот оно – счастье, с простынями цвета морской волны и треками монреальского минимал хаус, что будет звучать с долби серраунд. Действительно ли я хочу поставить все это под угрозу?

Ибо после нашего разговора все изменится, мы, точнее, она – уже не будет той же самой. Действительно ли я готов к такому шагу?

И вот, во второй четверг декабря, 49°50′ северной долготы, 24°00′ южной широты, на высоте целых 376 метров над уровнем моря, когда точно в зенит взошла звезда HR7755 созвездия Лебедя, я открыл ей, Гоце Драле, ценнейшие знания, которыми обладал.

3

– Я хочу тебе рассказать кое-что, – начал я медленно, подбирая каждое слово. Я почувствовал, как меняется мой голос: становится более грубым, сухим, повелевающим. – Пожалуйста, выслушай меня так, словно это самые важные слова в жизни.

Гоца кивнула и чиркнула для забавы зажигалкой. Я забрал у нее зажигалку, чтобы не отвлекалась.

– Начну с поэтической преамбулы. Посмотри вокруг. Мир появляется под нашими взглядами. Если ты меняешь свой взгляд с грустного на веселый, мир тоже меняется с грустного на веселый. Если один человек видит мир по-иному, мы говорим, что он чудак, а порой, что он спятил. Если миллиард людей видит мир по-иному, мы называем это другим мировоззрением.

– Ты о китайцах? – спросила она.

– Нет, я о другом. Чем больше людей поддерживает твой взгляд на мир, тем больше ты начинаешь верить, что мир и впрямь такой, каким ты его видишь. Хотя, как я уже говорил, таким является только твой взгляд. Мир – это сумма фактов, относительно которых ты можешь менять восприятие. Свобода каждого человека определяется количеством фактов, восприятие которых он может менять без вреда для себя. Факты отличаются глубиной приближения к действительности. Не все вещи, которые мы привыкли видеть, в действительности существуют. При случае обрати на это внимание. Теоретически мы можем воспринимать глубочайшие факты действительности.

– А практически?

– Практически мы всегда будем вспринимать только отражение своего взгляда. Мир выглядит таким, каким мы привыкли его видеть, исключительно по одной причине. Наш взгляд на глубинные факты действительности приклеился к этим фактам. И весь мир для нас можно описать одной фразой: «само собой разумеется». Мы сделали наш взгляд на мир таким, что мир кажется вершиной банальности. Вслушайся в само слово: действительность . Сразу же хочется добавить: серая . Такие ассоциации существуют у миллионов, миллионов граждан. Но это их выбор, Гоца, отнесемся к нему с уважением. Нам с тобой важно вот что: человек способен менять взгляд на мир. Сначала в малом. Стоит годик ежедневно повторять себе: «Я не знаю, что такое мир», и проклятие ослабнет. Ты сможешь посмотреть на себя стереоскопично, свежим взглядом. И поймешь – снова смотреть на мир как на серую действительность нет причин.

Так преодолевается магия толпы. Так ты делаешь свое восприятие актом воли. К слову, замечу: когда ты оторвешься от гипноза толпы, ты не будешь знать мир лучше, чем они. Даже наоборот – ты осознаешь, что в собственных суждениях о мире ошибаешься и ты, и они. Но толпа это не признает ни в коем случае. Итак, дальше вам не по дороге. Думаю, тебе знакома такая ситуация. Точка ноль.

Гоца промолчала. Но что-то в ее позе словно откликнулось на мои слова.

– Люди бывают разные, и точки ноль достигает немало людей. Эта точка – нулевой уровень свободы. Как тут кто себя поведет, зависит от самого человека, от его характера. Может, он пойдет бить витрины и срать посреди улицы. Может, пойдет убивать и резать. Может, он начнет проповедовать. Может, убежит в пустыню. Может, останется там, где и был, и никто ничего не заметит.

Все дозволено. Нет никого, кому ты нужен. Нет никого, кто за тобой следит. Старшего Брата не существует.

Если в человеке бьет неподдельный интерес к жизни, если он по природе исследователь, а сердцем художник, то, оказавшись вне толпы, он подумает приблизительно так: «Как сильно я могу не знать мир? Как сильно мои представления о Действительности могут отличаться от реального состояния вещей?» От того, наскольки трезво и последовательно человек будет переносить маленькое откровение точки ноль на все прочие отделы своего опыта, зависит, как далеко он действительно сможет углубиться в природу существующего.

– Погоди. А если действительно нет никакой реальности? Если вправду нет вообще ничего и некуда углубляться? – спросила Гоца.

– Твое «действительно» означает, что есть правда и есть обман. Откуда ты знаешь, что это так? Откуда ты знаешь, что такие понятия можно приложить к действительности? Помни: мы не знаем, что такое мир. Мы не знаем, что такое действительность. Все, что мы знаем, – это только наше субъективное восприятие.

– Ну, а я про что говорю? Спрашиваю еще раз: если все это иллюзии, и за пределами субъективного восприятия нет ничего?

– Тогда я повторяю еще раз: я не знаю, существует ли что-то за восприятием, как существует ли что-то перед восприятием. «За» и «перед» – понятия, порожденные особенностями самого восприятия. Восприятие можно изменить так, что от твоих «за» и «перед» не останется и следа. Поэтому наверняка я знаю только одно – я воспринимаю. Это факт. Все остальное под знаком вопроса. Поскольку все, что мы будем знать о мире, останется только нашим восприятием мира, давай примем это тоже как факт.

– Тогда вообще, выходит, не на что опереться в таком мире, – сказала она. – Некуда идти. Одни фантомы, лабиринты…

– Да. Остается только свобода. Ты переносишь вес с логики на свободу. Логика – это магия толпы. Она работает до тех пор, пока ты не сменишь взгляд. Оказавшись за точкой ноль, ты осознаешь: каждый твой поступок всегда был, есть и будет актом воли. Пока ты не осознаешь этого, твоей волей будут манипулировать маги толпы. Я знаю, ты уже достигала точки ноль. Припомни: сделать шаг в сторону – это и было волевым решением.

– Откуда ты знаешь, что это было именно актом воли? Может, это было что-то другое.

– Я не знаю, было ли это именно «актом воли». Таким словом я называю то усилие, которое объединяет тебя с миром и помогает тебе действовать в нем. Это усилие – в основе каждого поступка. Если ты заметила, голая логика и умствования сами по себе ничего изменить не могут, они лишь выпрямляют волю. Если хочешь, можешь называть это «палкой» или «рыбой», мне все равно. То, что я называю «волей», есть элемент Действительности. А Действительность не имеет ни названий, ни имен.

Чем глубже принимаешь факт, что не знаешь мира, тем все вокруг делается все более и более странным. Вещи перестают быть самими собой. Мир словно становится шире. Ты учишься дышать полной грудью. Ты даешь разуму задание: находить точки соприкосновения с миром, где в тебе остались старые представления о действительности. Каждый раз, когда ты в жизни совершала какой-то поступок, ты кодировала часть своего мира определенным мировоззрением. Эти закодированные участки – следы приложения воли. Воля несет этот код, потому что воля поддерживает мировоззрение. Плохо то мировоззрение, в котором нет места для воли. Такое мировоззрение рано или поздно превратится в тюрьму. Ты должна взглянуть на старые вещи новым взглядом, раскодировать их.

– Ты имеешь в виду, что я меняю отношение к определенным событиям, которые со мной происходили?

– Правильно. Ты освобождаешься от суждений и выводов старого мировоззрения. Это выпутывает твою волю из прошлого и вбирает в нынешнее. Прошлое без поддержки воли как бы перестает существовать, становится нечетким – но не таким нечетким, как при склерозе, а таким, что допускает много вариантов, которые могли бы там быть. Потому что «там» тебя уже нет. Ты всегда тут. «Там» – фикция. Свернутые возможности. «Тут» – развернутая возможность, которая считается действительностью.

– Сложно как-то говоришь. Хочешь сказать, прошлого не существует?

– И да, и нет. Пока воля рассеяна во времени, оно существует. Когда же воля собрана, остается только «сейчас», даже если разум говорит, что это прошлое или будущее.

– Не понимаю.

– Тогда сперва выслушай вот что, а к этому вопросу мы еще вернемся, – сказал я и повел дальше. – По мере того, как ты освобождаешь волю из плена суждений, твой взгляд становится мягче. Твой взгляд на мир начинает допускать возможность чудес. Ты уже не просто на словах, а на полном серьезе не знаешь, что такое память, что – время, что – ты. Гаснет умствование, появляется ощущение. Логика причин и следствий тает, зато приобретают контраст призрачные связи меж тем, что в тебе, и тем, что вовне. Словно ты говоришь с Миром, и Мир отвечает тебе. При достижении критического порога высвобождения может случиться что-то непредвиденное. Например, ты можешь увидеть свою память на расстоянии и даже не как свою , а просто как Память… как Нечто…

– Как это представить? – спросила она заинтересованно.

Я усмехнулся:

– Это не нужно представлять. Представление работает на горючем опыта, правда? Пока ты это не переживешь, ты этого не представишь. Это другой опыт, совсем другой.

Гоца скривилась:

– Ну, а хоть приблизительно? Ты же так красиво все говоришь! Я это хочу увидеть!

– Я могу только подбирать метафоры, но пускай… – я задумался, с какого конца лучше начать. – Сейчас наш взгляд настроен так, что вещи нам видятся как разрозненные объекты. Вот это ты, это дорожка, это аллея. В определенном смысле можно так изменить свой взгляд, что вы будете выглядеть для меня как святые в раю. Или – как вестники ада… ну и так далее. Но можно взглянуть и по-другому, меняя не просто угол зрения, а его глубину. В таком случае вещи перестают быть вещами. Их вещественность становится вроде солнечного луча в толще озерной воды, одного из многих лучей, что пронизывают ее. Ты видишь глубину и темноту. Хотя с тем же успехом ты можешь видеть прекрасный свет и вспышки. Это не имеет значения. Только, ради бога, не думай, что глубина и тьма – это царство сатаны, а свет и вспышки – престол Господень и слава Его.

– А что в той тьме?

– Что во тьме… Эх, зачем я это говорю, понавыдумываешь сейчас бог знает что… Пойми, это не та тьма, которую ты себе можешь представить, и глубина не та. Это все не для глаз. Это одно-единственное ощущение, настолько сильное, что от него в тебе начинаются видения. И это ощущение — оно как раз и есть основное, а совсем не то, что ты видишь. Это ощущение раздирает тебя на куски, разносит на весь Космос… Именно так – ты словно в один миг видишь всю Вечность, но в тот же миг тебя нигде нет. А теперь выкинь из головы все, что я наговорил, и повтори: «Я не знаю, что такое мир. Я не знаю, что такое я».

Гоца послушно повторила:

– Я не знаю, что такое мир. Я не знаю, что такое я.

– Этот шквал ощущений проходит очень быстро, но уже не стихает полностью, а звенит где-то на периферии сознания. Если рассматривать человеческую жизнь как миг взаимодействий с Веч но стью, то это уже будет взаимодействием совсем иного порядка. Ты успеваешь пережить столько нового, сколько в нормальном режиме вмещают сотни и сотни лет будничного опыта.

– Что именно ты переживаешь? – спросила она.

– Ты переживаешь рывок познания. В эти секунды не существует никаких барьеров. Меня интересовала память, и я спросил о ней. Именно про нее я тебе и хотел рассказать.

4

– Про память можно говорить по-разному. Память – это то, что было, избранное из того, что могло быть. Момент решения – самый тончайший момент прикосновения к действительности, потому что выбор – это не просто выбор. Это творение реальности. Без нас, без нашего взгляда на действительность она является всем, чем угодно, и ничем из этого.

Мы пришли туда, откуда начали: мир проявляется под нашими взглядами. Это внешняя сторона мира. Внутренняя сторона – то, что осталось вне взгляда. ВОЗМОЖНОЕ.

Поэтому про память можно говорить разными словами. Можно сказать, что есть память твоя, есть память моя, есть память народа, память цивилизации. А можна сказать и так, что есть ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ и маленькие воли – твоя, моя, народа, цивилизации. Где мы прикрепимся своей волей, там и начинается наша память. Для ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ не существует ни прошлого, ни будущего, не существует «там» и «тут», как и множество других понятий, человеческих и нечеловеческих. Своей волей мы развертываем эти понятия в знакомый мир, с его обстоятельствами времени и места, с прошлым и будущим.

Я сделал жест рукой, очертив насыщенно-красный закат. Такое небо предвещает ветер.

– Все вокруг нас – живое. Потому что принадлежит Действительности. Раз мы собрались все тут: ты, я, это небо, эти тучи, этот ветер, эти деревья – значит, наша воля настроена в унисон. Отчасти уже потому, что мы живем под куполом воли Земли. Земля тоже имеет свою память, неизмеримо большую, чем память человека или даже человечества. Мы не знаем, что такое Земля, и не знаем, что такое человек, но разница меж нами такая огромная, что мы видим: Земля – это планета, а человек – это человек. Земля бережет память обо всем живом, что когда бы то ни было жило или будет жить на ней.

Феноменальная память – лишь одно из последствий высвобождения воли. То, что можно считать фенопамятью – когда ты четко припоминаешь события прошлого, – есть просто защитная пленка для разума. В действительности же ты переносишься в прошлое , но, если бы разум не считал это «воспоминанием», для тебя все бы закончилось в дурдоме. Просто со временем разум привыкает к переносам, и однажды пленка прорывается: ты обнаруживаешь, что физически перенеслась в прошлое.

– А то, откуда я перенеслась, я помню или нет?

– В большинстве случаев да.

– Что значит «в большинстве случаев»?

– Спрашиваешь, что значит? А вот покажи мне твердые гарантии, что вчера ты действительно была Гоцей Дралой?

Она содрогнулась.

– Вот то-то же, – усмехнулся я и, сам не знаю почему, тоже почувствовал озноб.

5

– С высшего уровня памяти можно получить доступ к нижним, как в дереве каталогов на компьютере. Выйдя на память планеты, можно войти не просто в память произвольного человека, а и в память любого живого существа, которое могло когда-нибудь касаться Земли. Ты можешь ощутить себя динозавром, можешь «припомнить» себя пантерой, можешь быть деревом или роем пчел. Единственная опасность тут – залипнуть в этой памяти и больше не вернуться. Хотя, с какой-то точки зрения, ничего не изменится. ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ – это бесконечные возможности того, что есть, было и может быть. Это варианты, что тянутся во вселенной, словно оптические волокна. А наше сознание – это свет, что течет в них: в каких-то течет, в других – нет. В момент, когда свет протекает в них, возможности превращаются в то, что есть. Для Земли не имеет значения, течет ли свет по воспоминаниям муравьеда или Леси Украинки, уже хотя бы потому, что все это является Ею, Землею.

Гоца молчала, только шмыгала красным от холода носом. Наверное, думала. Ну-ну. Вот подняла голову:

– А что тогда выбирает, куда течь, а куда нет? Почему ты – это ты, а рябина – это рябина?

– Выбирает внимание как составляющая воли. Она словно лазерный луч, который считывает с поверхности диска информацию. Среди миллионов и миллионов линий возможного воля выбирает те, на которые она настроена, и те, которые она способна удерживать вместе. Внимание действует, как магнит. Оно притягивает то, на что направляет себя. У кого-то внимание сильнее, у кого-то слабее. Чем сильнее внимание, тем больше процессов оно может притянуть. Твое внимание таково, что собрало из бесчисленно возможного тебя и только тебя, не больше, но и не меньше. Силы и настройки рябины таковы, что она – рябина. А внимание Солнца таково, что оно собрало себя, да еще и притянуло себе подружек, аж девять штук, плюс спутники. Ты тоже, не сглазить бы, вон, притянула себе сколько знакомых, аж две с половиной тысячи единиц. Но что они, а что планеты – чувствуешь разницу?

– Так что, вправду люди притягивают вниманием?

– Ну конечно: внимание как магнит. К чему его приложишь, то и получишь. Попробуй проведи эксперимент. Сосредоточенно и, я бы сказал, страстно думай про Африку и только про нее. За какое-то время ты увидишь: вроде бы случайно с тобой начнут происходить полезные, созвучные твоим мыслям события. То книжка какая-то про Африку сама в руки прыгнет, то музыку аборигенов на си-ди друг подарит, а может, и человека встретишь, который недавно с континента приехал. А если внимание действительно сильное, натренированное, то ты вообще можешь туда поехать. И все, главное, будет казаться удивительным совпадением обстоятельств. Например, окажется, что у тебя в Африке дядюшка работает директором какой-нибудь республики и приглашает к себе на субботу в гости.

– Даже не верится…

– Напрасно. Думаешь, мы случайно встретили друг друга? Нет, это сошлись направления наших поисков, наше внимание работало в одном направлении. Точно так же то, что ты сейчас слышишь эти слова – прямой знак, что часть тебя ищет информацию, которая поможет тебе выйти за пределы Известного. Что-то в тебе ищет путь на свободу. Так возьми ее, я дарю!

Мы малость посидели молча, и я решил взять более развлекательный тон:

– А знаешь, почему всем так нудно на планете? Почему ищут острых ощущений, зацикливаются на сексе, наркоте, на алкоголе? Потому что люди подсознательно хотят вернуть себе Новое, НАСТОЯЩЕЕ. Но их воля так деградировала, что из неведомого к ней липнет только дерьмо. Например, ядерные бомбы или озоновые дыры. Человечество можно спасти – не существует невозможного. Достаточно только сфокусировать на этом внимание каждого, и общее внимание само притянет это. Вот если бы все люди на планете взялись за руки и сказали: «Мы больше так не будем! Мы отказываемся бессмысленно пинать хуи, отказываемся играть в солдатики и убивать друг друга, мы не будем больше мучить планету! Мы не будем вырубать леса! Мы не будем обижать гепардов и носорогов! Мы будем дружными и экологичными! Мы не будем завидовать! Мы не будем размениваться на мелочи!.. Но мы будем великодушными! Мы будем щедрыми! Мы будем Людьми! И мы скажем: Свет! – И будет свет. Мы скажем: Небо! – И будет нам небо!..»

Гоца вздохнула.

– Но это же только мечты. Сейчас такой народ, что никто тебя и слушать не захочет! Только посмеются.

– Вот видишь, даже ты не веришь, что такое возможно. Потому-то со всеми раскладами и выходит, что спасение утопающих – дело самих утопающих. Доктор, спаси и сохрани себя сам, и с тобой спасутся и сохранятся миллионы. А кто не спасется и не сохранится, того и не жалко. Потому что каждому от рождения дается шанс увековечить сознание. Впрочем, как и шанс этот шанс проебать. Ухватить свой шанс – это требует борьбы в продолжение целой жизни, и то – с мизерными надеждами дойти до конца. Но если ты отказываешься от борьбы, то уже проиграла, даже не начав. Справедливо ли это? Безусловно.

– Да ты жестокий тип! – сказала она.

– Дорога в жизни одна. В конце смерть, полет с гребня волны. Нам нечего терять, кроме своих коньков, а на них по асфальту далеко не уедешь.

– А куда ты намылился?

– Хочешь знать куда? Дальше, в глубины бесконечности. Приближаться к действительности. Я видел: если ты выходишь на память Солнца, тогда тебе становятся доступными такие необычные переживания, про какие ты и мечтать не могла: каждая планета, что находится в Солнечной системе, является совокупностью миров – но не тех бездыханных пустынь, какие видны в телескоп. Это взгляд глазами других существ, которые видят свои миры полными жизни и чудес, новые источники энергии, совсем другие опыты, другие уровни общения с реальностью. В конце концов, Превращение в другую материю, которая позволит, без страха забыть себя, физически покинуть пределы нашей системы. Но на самом деле, на самом деле, Гоца, на самом деле и это не предел. Конца не существует.

Гоца изменилась в лице.

– Ты понимаешь, что говоришь? – переспросила она недоверчиво. – Ты говоришь о физическом путешествии в открытом космосе.

– Конечно. Если направить внимание на другие секторы памяти Солнца, например, то они рано или поздно перехватят тебя. Сперва твое внимание, самые вершки. Потом туда пойдет твое зрение, потом слух, а потом однажды и вся ты, с потрохами и с тем, что в потрохах. И выйдет, что ты перенеслась с Земли в какую-то иную плоскость. Тут нет ничего странного.

Гоца молчала, то ли онемела, то ли переваривала услышанное. 6

– А ты бы мог, – наконец сказала она, – ты бы мог как-то это прямо сейчас продемонстрировать? Взять и перенестись?

«Оп-па», – подумал я, но ответил бодро:

– Могу попробовать. Но сперва мне надо настроиться.

Мне же не нужно было переноситься в какое-то отдаленное место. Достаточно в пределах нашего широтного пояса.

Солнце зашло, и на поле за аллейкой, куда мы вышли, пала морозная тень, полукремовая – отображение туч, полукоричневая – отражение сухой ботвы. Я оставил Гоцу стоять за барьером, а сам отошел шагов на двадцать вперед. Вокруг были безлюдные пустоши, которые мне до боли напоминали (бабушки) родные края в (Хоботном)

Медных Буках. Скрывая растерянность, я смотрел за горизонт и лихорадочно размышлял, что же делать. Сухие растения тоже смотрели заинтересованно – ну-ну, покажи, на что способен.

Сосредотачиваюсь. Представляю себе место, где я в детстве всегда отдыхал – место на скалах. Оно видится мне бледным и неинтересным. Вместо этого в память настойчиво пробует прорваться что-то чрезвычайно необходимое именно сейчас.

Белая комната. Белая комната с дощатым полом, голые стены, окна без занавесок, просто голые окна с покрашенными белой эмалью рамами. Запах сухой луковой шелухи и пустого чердака. Где эта белая комната? Много неразгаданного, неприпомненного совсем рядом —

Побеленные известью стволы яблонек смотрят на меня равнодушно. Откуда это? За этими воспоминаниями, как за стеною, закрыта вся моя сила —

И наоборот – я тут, за ипподромом, закрыт от этого знания…

Вдруг приходит сила, приходит быстро и без предупреждения, ощущение, как в детстве, когда катаешься на воротах, вперед и – спиной – назад.

назад

Стою под оглушительно-синим небом. Под ногами – что-то белое, то ли соль, то ли снег. Чувствую холод. Обжигающий холод и медленный, ползучий страх. Озираюсь кругом. У ног лежит моя тень, словно клякса жира на рисовой бумаге.

Все, что я вижу – это беспредельные белые пески и… лужи чего-то черного. То тут, то там среди интенсивной сине-белой пустыни замечаю круглые отверстия приблизительно двух-трех метров в диаметре, наполненные блестящим черным мазутом. Опускаю взгляд под ноги. Замечаю, что на мне тяжелые армированные ботинки. Темная кожа комбинезона проклепана полосами темного металла. Я подношу руки к глазам – на руках тяжелые рукавицы, как у сталевара. Весь я громоздкий и неповоротливый.

Я стою на краешке у одной из «полыней». Черная жидкость вязкая, разительно контрастирует с неземной синевой неба и греческой молочностью песка. Она неподвижна.

Совершенно неожиданно из черной лужи выскакивает… боже, что же это такое выскочило? Я не успеваю сориентироваться, так как должен сделать несколько неповоротливых шагов назад от этой… что же это такое? Оно булькает черным жиром, увеличивается, быстро оборачиваясь человекоподобным существом. Теперь это старая женщина с мясистым черным лицом, закутанная с ног до головы во что-то блестящее, органическое, похожее на гигантскую надутую кишку. Ее скользкая, цвета нефти кишка-хламида уходит хвостом в мазутную полынью. Единственный деформированный глаз на вдавленном лице светится желтым злом.

Слышу, существо что-то бубнит. Тягуче и страшно. Проскакивает ас социация с чем-то дальневосточным. От нее веет отвращением и страхом. Ее лицо блестит, в нем присутствует движение. Не засматривайся на блеск, смотри на…

Мне становится страшно.

Существо из нефти двигается ко мне рывками, водит рукой. Какой-то уродливый духовой инструмент высасывает из пространства воздух и заполняет замедленным потусторонним звуком. От угнетающей психику тревожности – от полного непонимания, что происходит, меня охватывает холод. Нефтечеловек изучает меня приторно-сияющим оком. Немедленно нужно бежать

7

хоп – и я с ощущением крепкого подзатыльника пригибаюсь. Межлинейные переходы – всегда стресс для организма и тяжелый шок для разума. Встаю, узнаю (с некоторым опозданием) пустое поле, специфически деформированное восприятием после перехода. Совсем другое, сумеречное освещение. По телу бегают электрические колики, вверх-вниз. Чтобы остановить это ощущение онемения, растираю руки, лицо. Гоца не вмешивается. Ждет там, где я ее оставил.

Наконец подхожу к ней и спрашиваю:

– Что ты видела?

– Ничего, – отвечает она. – А что было?

Я описал ей видение жуткого нефтечеловека в черном, но все равно – Гоца хлопала глазами и смотрела на меня со странным выражением, которого я не мог понять. Может быть, желание понять? Может… сочувствие? Да нет, о чем это я.

Гоца терпеливо выслушала меня. Все, что она видела – как я пришел на место, постоял немного, растер плечи и вернулся. Разве что…

– Ну… на секунду…

– Исчез?!

– Нет, нет…

– Стал прозрачным?!

– Да нет же, я не о том! Там какая-то гульня в баре, включили громко музыку восточного типа. Я удивилась. Думала, в кафе никого нет.

Я тут же взялся выпытывать, что это был за музон и почему его сейчас не слышно. Гоца пожала плечами. Ну, включили музыку погромче, кассету зажевало, так они и вырубили почти сразу. Я порывался побежать в кафе, расспросить, что у них случилось с магнитофоном, но Гоце совсем перестало тут нравиться. Она с подозрением смотрела на небо в тучах, теперь уже с накипью седых барашков. Пока меня не было в этом мире, что-то успело измениться в Гоце. Легкая печаль коснулась ее губ.

– Поехали уже домой, – попросилась она. Я ощутил, как меж нами зародилось что-то тонкое и непрозрачное. Демонстративно раскрыл объятия, ожидая, чтобы она в них упала. Поддаваясь, она прижалась ко мне, я спросил, любит ли она меня все еще, она ответила, что любит, конечно, любит своего маленького фантазера.

– И я тебя люблю, – сказал я и поцеловал ее в висок, – моя маленькая Гоца, я тебя тоже очень люблю.

И все вроде бы уладилось, все вроде бы вернулось на свои места.

8

Мы сделали все, как я запланировал: купили в супермаркете филе минтая, купили хлеба с кунжутом, пакет молока и пачку панировочных сухарей. Это все, что было нужно к ужину, остальная вкуснятина уже стояла в холодильнике Гоцы.

Я вел себя, как самый внимательный кавалер, и старался предвидеть каждое ее желание – так хотел загладить не удобство от демонстрации. Словно незакрытая форточка, зияло во мне разочарование от фокуса, который, хоть и удался, но для Гоцы, к сожалению, прошел незаметно.

Мы перешли к следующему пункту четвергового ритуала – раздеванию возле ванны с горячей водой. И тут меня проняла гениальная догадка:

– Я знаю, почему ты ничего не заметила! – воскликнул я. – Я просто вернулся назад во времени точно в тот же момент, из которого выпал! Ну конечно, там же оставалась вмятина! – засмеялся я с облегчением. – Поэтому для тебя все это было слитно. Как я раньше не подумал!..

И, успокоенный, первым прыгнул в воду, почти кипяток. Открыл кран с холодной, немного развести. Гоца тоже разделась, но залезать не спешила. То ли мне казалось, то ли она вправду целый вечер была немножко задумчивой? Ну еще бы, такую дозу информации переваривать! Ну, я молодец, конечно, для первого раза дал пищи вдоволь.

Гоца уперла руки в бока, выпятив животик. Смешная такая, хорошая.

– Слушай, малыш, – она любила называть меня так нежно, потому что знала, что меня это задевает. – А тебе не приходило в голову, что ты мог просто загипнотизировать себя? Впасть в какой-то транс и увидеть глюк. С художниками, я знаю, такое бывает. Даже со мной иногда бывает что-то похожее. Тебе могло показаться, что ты столкнулся с нефтяным человеком, который тебе что-то говорил, а на самом деле ты услышал, как в кафе зажевало пленку в магнитофоне. А остальное фантазия добавила сама. Ты же видишь – воображение у тебя и вправду очень бурное…

«Ты на что это намекаешь?» – хотел было начать я. Но увидел весь разговор, имевший шанс развиться в ссору и закончиться тем, что среди ночи я сорвусь с постели, соберу вещи, обиженный до глубины души, и уберусь прочь. Я увидел наш разговор как возможность, которую можно наполнить светом сознания, а можно и обойти.

Решил обойти. Гоца залезла ко мне в ванну. У нее большая, длинная ванна. Гоца легла на меня сверху – теплая, позитивная и, без дураков, любящая. Я обнял ее. Пусть сейчас все будет, как есть.

Потом я приготовил рыбу. Пока она жарилась, а Гоца сидела на кухонном диванчике за лэптопом, я пошел в галерею, включил свет и несколько минут изучал желто-синюю картину. Про нее, помнится, Гоца говорила как про неудачный эксперимент с украинским флагом. Картина изображала песчаный берег и бездонно-синее небо, но словно увиденные сквозь проточную воду. Картина больше не казалась позитивной, как раньше. Теперь оттуда веяло ледяным холодом пустыни, залитой слепящим светом.

Может или не может?

Может или не может быть так, что Гоца тоже бывала в мире бездонно-синего неба и нефтяных полыней? Бывала там и ничего не может припомнить?

Ну, потом мы ели минтая, пили чай с сахаром и веселились, как дети.

Реализовав последний пункт своего плана – сделав дорогой моей Гоце приятное, – я лежал на белых простынях, расписанных черными иероглифами, в тепле и уюте. Тихо играла музыка – мы запрограммировали аудиосистему на «sleep» через двадцать минут. Слушал музыку и, как в детстве, представлял себе картинки к ней. Вот горнолыжная база в швейцарских Альпах, теплая, с запахом сосны, наполненная красивыми и веселыми молодыми людьми. Вот я среди них, и Гоца вот, у меня на коленях. Играет «цик-цик» минимал хаус, добрый и непретенциозный, музыка отдыха, которую приятно слушать в конце дня, проведенного на лыжах и на свежем воздухе. Вот нам подают кофе с молоком, вот уже готов шведский стол, а вот и сами шведы, наши приятели, а это – наши приятели-немцы, а вот – наши приятели-французы, это все – канадцы, фотографы и диджеи, тоже целый день катались вместе с нами. Атмосфера товарищества, дружбы и заигрываний, но, конечно, мы с Гоцей друг друга ни на кого не променяем и, прежде чем пойти в номер и заняться сексом, будем вместе со всеми сидеть в гостиной, слушать музыку монреальских диджеев, и я буду держать Гоцу на коленях, нюхать ее шейку и представлять себе кое-что еще…

Да стоит ли мне муштровать себя дисциплиной, дабы засвидетельствовать алогичную инопланетную реальность, где ужас и холод? Разве нельзя мне жить в любви и наслаждении, как эти молодые люди – я и Гоца на горнолыжном курорте в Альпах, где тепло и душисто?

Да вправду ли я окончательно решил для себя, что счастье такого сорта для меня такое уж и лишнее?

Ой, тошно мне, ой, паскудно.

9

Изложив, так сказать, азы, при каждом удобном случае я возвращался к теме обратного взгляда. Про что я думать не хотел, так это про возвращение Гоцы в Канаду. Как мог, я старался зашифроваться от этого факта, притвориться, будто меня ее отъезд никак не затрагивает. Пока еще было время, больше месяца.

Но все же я должен был решить два важных вопроса, чтобы двигаться дальше.

Первое – Гоцу не отпускать, это уже забито. Пока буду жив, буду учить ее тому, что знаю, пока наконец она сама не начнет напитываться знанием прямо из Ниоткуда.

Второе – я собирался провернуть определенный маневр, какой именно – сейчас не скажу, чтобы не рассеять волю. Этот финт должен выкрасть Гоцу из поля зрения всех этих так называемых «друзей», облепивших ее своим клейким вниманием, которое потом придется ногтями, с кровью, отдирать от кожи долгими бессонными ночами.

(когда мы уже будем вместе, вместе)

– Это единственная вещь, которой стоит заниматься, – пояснял я Гоце, не засветив пока что всех карт. – Открывать для себя Мир таким, каким он является, во всем многообразии опытов. Не прятаться в маленьком уголке, – я обвел рукою помещение кафе, где мы сидели, хотя имел в виду гораздо больше, – не прятаться в уголке, а выйти на открытые просторы. Иные миры. Огромные, неисследованные. Новые закономерности. Иные, чем земные, принципы взаимодействий. Для творческого человека чего-то лучшего, чем открывать новое , и не придумать!

У меня самого захватывало дух, когда я представлял, насколько далеко можно зайти этим путем. Это ж, по логике вещей, однажды и не захочется возвращаться… Бесконечная тайна, пред которой все, что я знал и предвидел, – никчемный мизер.

О сила! Какие горизонты, какие дистанции для преодоления!

10

Гоца, однако, реагировала без особого энтузиазма. Чаще она держала свои мысли при себе – эти девушки всегда воспринимают новое с недоверием. Зато потом – ого-го, знай держи, чтобы не убежала.

На доступных примерах я демонстрировал ей иррациональный аспект мира. Самым главным я считал убедить ее, что видимая причина и видимое следствие – это два независимых события, скрепленные нашей волей. Мы часто сидели в кафе и наблюдали за людьми, а я при этом давал Гоце комментарии с позиций воли.

– О, супер! – воскликнул я однажды, когда официантка Юля едва не полетела кувырком со ступенек. Я подбежал к ней и спросил, не ушиблась ли она.

С победоносным выражением возвратился к Гоце, сидевшей за столиком у окна.

– Только что был отличный пример. Логично допустить, что официантка просто споткнулась на ступеньке и поэтому потеряла равновесие, не так ли?

Гоца согласилась, что так, все вполне просто и логично.

– Это, – продолжаю, – с точки зрения предметного материализма, могло случиться с каждым и где угодно. А с точки зрения временного материализма становится очевидно: Юля уже третий день подряд кладет в чашку с кофе по три ложки сахара вместо одной, как делала это всегда. Между прочим, класть три ложки она начала после того, как поссорилась с другом. Каждый, кто чувствует недостаток социальной энергии любви, ест много сладкого.

Далее я доступно разжевал Гоце, что дополнительный сахар в метаболизме системы создал определенное давление на совокупность памяти, которую мы называем «Юлей», причем влияние было таким сильным, что вывело систему из равновесия. Чтобы компенсировать давление с одной стороны, система прогнулась в другую, что в результате, в форме вещественных объектов, выглядело как ситуация неравновесия на лестнице. А поскольку Юля была невыспавшаяся, то есть процессы были лишены достаточного топлива сознания, она чуть не разбила себе нос. Если бы было больше внимания, этого не случилось бы.

– Разве не проще сказать, что Юля споткнулась, потому что не выспалась?

– Нет, это неправильно. Юля оказалась перед вероятностью споткнуться, потому что клала слишком много сахара в кофе. То есть она внедрила фактор нестабильности, и в конкретный момент система процессов «Юля» оказалась перед выбором: спотыкаться или не спотыкаться. Недосып забрал энергию, которая необходима для того, чтобы выбрать вариант «неспотыкания». Прочие факторы обусловили конкретное время и место возможной нестабильности.

– А если сказать коротко: была бы внимательной – не споткнулась бы?

– Хм, а я про что говорю? Но эту внимательность еще нужно добыть в борьбе. Она же вся разложена на процессы! Вот тебе и первое домашнее задание: выясни, на что ты тратишь время в продолжение дня. Определи, что тебе нужно, а что не нужно, и избавься от лишнего. Экономь время – оно и является смазкой, благодаря которой вращается мир.

– К слову, – добавил я, – ты же не думаешь, что Юля поссорилась с другом просто так, без причины? 11

В том же духе можно было бы вести поучительные беседы еще долго и безболезненно. Я понимал слабую сторону моих откровенностей – они Гоцу ни к чему не обязывали. И это было плохо. Потому что я хотел ее немедленного участия, активной позиции.

«Постепенно. Не все сразу», – уговаривал я себя.

Да вот беда – наше общее время подходило к концу, а Гоца еще в реальную работу – ни ногой. Только слушала, развесив уши (прости меня, моя хорошая, что так говорю). Это была моя вина, сам направил свою агитдеятельность в непродуктивное русло.

Не желая того, я начал поддаваться панике. Это вынуждало лихорадочно искать более радикальные способы инициации.

Для того, чтобы телепортироваться в другой мир – ну хотя бы в мир красного, – необходимо и достаточно накопить волевой заряд, эквивалентный сорока – сорока пяти годам интенсивного уединения в безлюдной местности при условиях четко сформулированной цели и страстного стремления к успеху. Этот способ медленный и ничего не гарантирует.

(С другой стороны, человек, который подписывается на сомнительный эксперимент продолжительностью в сорок лет, пожалуй, не из тех, кто ищет гарантий, так ведь?)

Ключевой момент следующий – чтобы все наличествующее в человеке внимание на миг сосредоточилось в единой точке времени-пространства. Такое состояние можно обозначить как полноту воли. Когда полнота воли достигнута, доступны все чудеса, про которые я рассказывал Гоце. Скажем, в состоянии тотальной собранности стоит лишь представить себе хоть бы и ту же Африку – и ты окажешься в представленном месте физически. Можно подумать и не про Африку. А про мир писанок, допустим. Тоже нехило проколбасит. Попробуйте. Не выходит?

Значит, вы только что почувствовали, как воли других людей держат вас. Чтобы выпутаться из этой сетки-плетенки, как раз и нужна львиная доля указанного срока.

Десятилетия проходят за десятилетиями… Вы никому не нужны в своей пустыне. Про вас забывают, от вас давно ничего не ждут, ничего не требуют, ни на что не надеются. Поэтому никому не будет обидно, если вы в один прекрасный день телепортнетесь к черту на рога.

Но не каждый может себе позволить сорок лет в пустыне. Вот мы с Гоцей не можем.

Есть разные пути – длинные, короче, совсем короткие. Все они усеяны телами тех, кто спешил. Чем прямее путь, тем труднее. Самый кратчайший путь напоминает отвесную скалу без малейшей зацепки.

Есть ситуации, которые вырывают нас из паутины повседневности силой. Например, реальная угроза жизни. Такие ситуации меняют ход времени и создают лаз, в буквальном смысле. Этот лаз дает шанс выйти за пределы причин-следствий, на какое-то время подняться над ними. При соответствующем настрое воля, которая высвобождается в результате подобного события, действует, как катапульта. Мы с Гоцей сымитируем нашу смерть, и это придаст нам такое ускорение, что мы немедленно перенесемся в соседний мир.

Вот это действительно дело – это будет неплохой трюк. И сразу все для Гоцы встанет на свои места.

12

Желание тела другого: поглотить его, раствориться в нем, проникнуть в его глубину. Насытиться им. Сделать частью себя . Сам удивляюсь – неужели в этой энергии страсти, которая двигала мною, было столько силы? Такие ресурсы – да в мирных бы целях!

Ставки сделаны. Времени оставалось все меньше и меньше. Хоть бы все удалось.