Может быть, я слишком эмоционален по поводу ее творчества, поскольку был под глубоким личным впечатлением от общения с автором. У Гоцы были и посредственные картины, тоже неплохие – «Тегга Insomnia» или, например, «Amakam», но они отдавали плакатностью супрематизма. Им не хватало энтузиазма, который был присущ тем особенным: «Misted Mirror», «Sorrow» или «Intent!».

12

Гоца Драла имела тесные связи с украинской эмиграцией в Париже и Торонто. О ее родителях вообще нельзя было говорить вслух. Мать была шизофреничкой, находилась на стационарном лечении в Базеле, Швейцария. А папаша служил не то дипломатом, не то хрен знает какой важной шишкой в нашем посольстве в Канаде.

Я понимал, что наше общение зависит от доброй воли ее, Гоцы Дралы. Это не произносилось, но это и не скрывалось. Ведь и в самом деле – у нее была гринкарта, было канадское гражданство. Она могла вылететь когда угодно в свой Монреаль, где у нее была квартира в downtown и студия в suburbs. Веселая девочка Гоца Драла, которая может летать по всему миру и покупать шарфики в Париже, а сумочки в Бишкеке.

Я пытался не думать о ее деньгах, так как это было бы предательством человека перед капиталом. Но она сама рассказывала, что ее картины продаются в «Galerie de Art Abstrait» в Париже, а в Монреале – в маститой галерее «Stronger». Более того, у нее есть постоянная экспозиция где-то в Манхэттене в Нью-Йорке.

Приведенные факты биографии, хочешь не хочешь, добавляли в наши отношения свою горчинку. Это вошло в Гоцу с ее воспитанием. У Гоцы, наверное, была какая-нибудь няня или даже гувернантка, уж и не знаю, как это у них, у дипломатов, принято. И эта горчинка как раз заключалась в знании того, что Гоца может все и дошла она до всего самостоятельно. В общении я чувствовал, как Гоца, хоть она и старается не показывать этого, наблюдает за мною с материка своих достижений.

Но нельзя только причитать, как старая бабка. Гоца давала людям больше, чем кто угодно смог бы взять. Даже я – да и то невольно – чему-то научился. Все-таки рядом с нею моя неотесанность бросалась в глаза. Но когда мы были рядом, я вбирал ее в себя, осваивал ее жесты, ее стилистику, схватывал на лету интонации. Не скажу, что со мной стало возможным вести по-настоящему глубокий разговор о чем-то умном – для этого надо прочитать много книг (которые я лишь «фотографировал», а осмысление все откладывал «на потом»).

И еще про Гоцу, для полноты картины.

Малость избалованная. Даже не малость, а изрядно избалованная. Неэкономная, легкомысленная, тщеславная, самоуверенная. Еще? Невнимательная, поверхностная, глумливая… неуравновешенная, истеричная.

Может, я слишком строг? Не раз ловил себя на мысли, как буду шаг за шагом помогать ей превращать эти недостатки в зрелые черты, как научу ее черноземной, мужицкой мудрости. И ощущал на языке латунно-тусклый привкус победы.

13

Гоца просто «торчала» от арт-хауса, смотрела кино немеряными дозами. Она собиралась провести фестиваль независимого кино в «Открытом кафе» и даже планировала притарабанить из Европы кого-то из этих чумовых молодых режиссеров, с которыми водила дружбу. При ней и я вошел во вкус, и мы часто обсуждали фильмы, которые она выбирала для просмотра. Несмотря на то что всякой прочей техники у Гоцы было навалом, телевизора она не имела – мы смотрели фильми с лэптопа, лежа на животах.

Должен сказать, что кино мы всегда смотрели в ее спальне. Как и многие другие вещи, которые сперва происходили сами собой, это превратилось в своего рода ритуал, правильное выполнение которого обещало возвратить (пусть ненадолго) приятные моменты прошлого.

В любом случае, спальня Гоцы заслуживает отдельного описания. Может, там на самом деле нет ничего интересного, но вы ж понимаете – у меня с этой комнатой связано много личных воспоминаний. Я еще никогда не видел подобных спален. Ну да и Гоца была человеком, умеющим удивлять.

Одна стена была небрежно замалевана охристокрасным, вторая – точно так же небрежно – черным. Две другие были приятного бежево-серого оттенка. Я уже на автомате схватывал, что небрежность – это стиль, а триколор – влияние Малевича. С кем поведешься, того и наберешься.

В углу пустой комнаты, прямо на полу, укрытый офисным ковролином, лежал ор топеди че ский матрас, 0,45 1,9 2,5 м. Кроме матраса, под крышей охристой стены было оконце, которое выходило на уровень мостовой, и стенной шкаф, где Гоца хранила свою коллекцию: Гоца коллекционировала художественное постельное белье. Несколько обшарпанных книжек на английском в мягких обложках валялись рядом с ложем, но…

Но – матрас и голые стены. Все. Блаженный минимализм.

Ее подход мне настолько понравился, что я решил: когда придется жить одному, оборудую спальню аналогично. Матрас и голые стены. И все. Блаженный минимализм. (Хотя стоп! Когда это мне придется жить одному? Я Гоцу отпускать не собираюсь!)

В тот вечер мы засиделись допоздна. Мы взяли напрокат фильм китайского режиссера, лента называлась «Герой», в ней снимался Джет Ли, которого я запомнил из предыдущих киношек Гоцы. Характерная китайская эстетика: спокойствие в движении и движение в спокойствии. Фильм был про китайскую старину: про вражду в Поднебесной, про императора, который желал править над всеми царствами, и про героя, которому предстояло погибнуть. Любуясь, как сменяют друг друга прекрасные пейзажи и изысканные халаты, я почему-то думал про Гоцу с ее любовью к ярким простыням и наволочкам.

Не знаю, чем уж нас так очаровал этот фильм, но после него и меня, и Гоцу потянуло на «философские темы». Мы стали жертвами того настроения, в котором хочется поделиться с человеком чем-то очень личным, открыться, рассказать другому о себе то, чего не рассказывал еще никому.

– Ты знаешь, – начала Гоца, – я иногда думаю: куда я иду? Зачем я иду туда? А куда бы я хотела идти? Ну, ты пойми меня правильно…

– Да, я понимаю… – кивал я, а сам думал: «Вот оно, подлое настроение откровенностей в полтретьего ночи!»

– У меня есть все. Но оно все какое-то… не такое, как выглядело издалека, ты понимаешь? Я не знаю, что мне теперь делать, когда у меня есть все. Я не могу никому сказать об этом, потому что другим будет трудно понять, как это: иметь все и быть недовольной. Меня это удручает, – Гоца скривилась и поглядела куда-то вбок. – Меня это удручает, и я не знаю, что мне с этим делать. Иногда хочется бросить все. Начать все сначала. Иногда хочется убежать в монастырь, чтобы не думать, как жить дальше. Иногда хочется жить на безлюдном острове, чтобы никогда больше не видеть людей. Иногда… я знаю, я говорю сейчас наивные вещи…

– Нет-нет, я не поэтому улыбаюсь, продолжай…

– Иногда я просто хочу забыть себя и думать, что я бедная девушка, которая не знает, с чего начать взрослую жизнь, которая боится того, что ее могут не захотеть взять замуж, которая боится одиночества…

Гоца улыбалась странной улыбкой. Я увидел на ее ресницах слезы.

– Мне иногда хочется просто быть… человеком… но я не могу. Я не такая.

Она смахнула влагу со щек. Я взял ее за руку.

– Выход есть, – промолвил я после паузы. – Я понимаю тебя. Понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже, можно сказать, чувствую что-то очень похожее. Я же поэтому и улыбался – ты просто мои мысли прочитала.

– Но у тебя же нет всего того, что есть у меня? Ты должен бы хотеть того же…

– А ты представь, что мне слишком много даже того, что у меня есть. Оно и так не принадлежит мне, если подумать. Но у меня есть кое-что такое, про что я тебе не рассказывал. Я про это никому не рассказываю.

– У тебя есть жена и дети?! – Гоца уже улыбалась. Нет, она таки не умела грустить.

– Кое-что гораздо более обременительное. Феноменальная память.

– То есть как это «феноменальная память»?

– Ну, я могу все запомнить. Никогда не слышала про таких людей? В цирке выступают, фокусы показывают. Как я слышал, это в основном индусы. Не знаешь, кстати, почему так?

– Хэв ноу айдия… – Гоца села, ее грудь напряглась и покрылась пупырышками. Чтобы не мерзнуть, она завернулась в одеяло. Забавная гримаса на лице должна была выражать недоверие:

– Хочешь сказать, ты такой, как в Книге рекордов Гиннесса? А ну, покажи какой-нибудь трюк!

Я предложил прочитать отрывок из любой книги. Она покопалась немного у себя в лэптопе и прочитала отрывок из книги В. Кандинского «О духовном в искусстве». Я повторил его слово в слово, Гоца при этом следила глазами за текстом на мониторе.

Гоца прочитала еще один отрывок, уже на целую страницу, и я вновь повторил его без колебаний, а потом, для блезира, повторил первый кусок, про цвета. Гоце такая игра понравилась. Мы бы еще долго испытывали друг друга, если бы я своевременно не прекратил это. Для ознакомления было достаточно.

– Расскажи мне, как это так, – попросила она, – что ты, простой деревенский телок, имеешь в голове такую машинку?

– Нет ничего проще, – говорю ей, – я помню все.

– Никто не в силах помнить все!

Подумав, я согласился, что помню не все, но очень многое и достаточно четко:

– Много-много терабайт информации. Как компьютер.

Гоца, закутавшись в одеяло, сидела и смотрела на меня, а я лежал молча, подложив под голову большую подушку-обнимушку цвета аквамарина. Гоца спросила, как это: мочь все вспомнить и не перепутать.

– Похоже на руку с пальцами, – придумал я сравнение. – Может, когда-то, в детстве, ты и могла спутать указательный с большим, но не теперь.

– А тебе это не мешает? Я слыхала, таким людям очень трудно сосредоточиться на чем-то одном.

– Нет. Это нормально. Я приспособился. Это просто еще одно измерение.

Я немного помолчал, обдумывая, что можно говорить, а с чем стоит подождать.

– Мне кажется, так и должно быть. Каждый должен открыть это измерение и научиться действовать в нем.

– А как, по-твоему, ощутить его?

Я замялся:

– Понимаешь, это все очень деликатные вещи. Ты не воспринимай все буквально. Это измерение – оно не где-то за горизонтом. Оно – прямо здесь, сейчас. Ты его ощущаешь райт нау. Вот с чего надо начать – с понимания, что это измерение памяти уже есть. Оно служит фоном для всего: для каждой вещи, каждой мысли, каждого чувства. Ты не замечала, как во время фильма на кухне в трубах текла вода?

Она замотала головой.

– Но теперь, когда я направил твое внимание, ты фиксируешь этот звук. То же самое и с памятью. Она – фон каждого нашего дня. Она вмещает все, что ты когда-нибудь переживала, и еще много помимо этого. Стоит заметить это однажды, и ты уже не утратишь это. Ты запомнишь этот вкус. Один вкус для всего.

Что-то промелькнуло в памяти, когда я вымолвил эти слова. Может, я их от кого-то услышал? Но это было бы невероятно. Их мог сказать только человек, который знал, что говорит. А я таких, хе-хе, не припоминаю.

– Пока ты сама не заметишь этот фон, ты будешь не жить, а маяться в снах.

– А я маюсь в снах?

– Нет, почему же… Ты рисуешь. Тебя держит пробужденной рисование. Меня – припоминание. Дорог много. Вкус один.

Потянулась пауза. Я ощущал определенное разочарование. Напрасно я повелся на это настроение откровенности. Всегда так – сперва расскажешь слишком много, а потом жалеешь. Надо было не спешить, а подготовиться как следует. Пора переводить разговор в шутку:

– Ну вот, Гоца, я раскрыл тебе мою тайну. Теперь ты мне раскрой твою тайну.

– Какую тайну?

– Что ты видишь, когда рисуешь?

– Вижу то, что рисую.

– Вот как… – я задумался. – Я тебе сейчас кое-что скажу. Ты, может, не сразу поймешь, к чему я веду… только ты не пугайся, хорошо?

– О’кей, я готова.

– Понимаешь, котенок, есть люди, которые не просто смотрят, а видят. Это даже по глазам видно. Если у человека глаза светятся таким желтеньким, значит, он видит… ну, как художник. Творчески, или как… Абстрактно. Видит, что к чему… или как это выразить… взаимосвязи. Ну, а если беленьким светятся, значит, он алкоголик. Ха-ха.

Она начала кусаться и мять мне кожу на животе. Это означало, что на Гоцу напала дурка. Я уже ее знал: сейчас начнет сексуально домогаться. Наш абстрактный базар себя исчерпал.

Гоца содрала с меня одеяло. Я под ним был голый и конкретный. Она, тоже голая, села на мою конкретность, то прижимаясь, то приподнимаясь.

– Короче, Пяточкин. Мы тут не в бирюльки играем, – она втиснула мои плечи в подушку, и я рассмеялся. – Ты говори мне прямо: чего ты от меня хочешь? – она прижалась сильнее и стала двигать бедрами. Я с силой втянул воздух носом.

Недаром говорили мудрые даосы (из синей брошюрки на дополнительном стеллаже в «Открытом кафе» внизу справа): мужское ян конечно, тогда как женское инь беспредельно. Не успели засохнуть последние капельки моего конечного ян на аквамариновых простынях, как Гоца Драла уже сопела. Я втянул носом ее запах, чтобы удержать ее глубже в себе.

14

После того как она раскрыла мне свою тайну, лейтмотивом для ее вздыханий стало: «боже, как мне все это обрыдло!».

Под «всем этим» подразумевались «приятели», окружение. Приятелей у нее было до черта и тут, во Львове, а что уж говорить про другие города, где и ночных клубов больше, да и простора для фантазии немеряно. Сердце болит, когда представляю себе, что она могла вытворять без меня.

Гоцу бесило то, что ее знают все, а она не знает практически никого. У нее, поясняла она, никогда не хватало времени дружить по-настоящему (как со мной). А количество людей, которых она знала, неудержимо росло. С ней жаждали закорешить другие молодые и талантливые, урвать и себе малость ее таланта, удачи, завладеть ее вниманием, отгрызть от нее кусочек счастья.

«Ты даже не представляешь, как это гнетет, – доверчиво рассказывала она. – Чем больше у тебя приятелей , тем меньше среди них друзей. На сто товарищей получается один запятая тридцать три сотых настоящего друга. Это значит, что человек понимает и сопереживает только на ноль запятая тридцать три сотых от допустимого минимума. Но дальше – хуже. После тысячи знакомых на каждую следующую сотню приятелей вообще выходит только по ноль целых фиг десятых настоящего друга со средней погрешностью в полчеловека…»

Как-то на досуге она попробовала составить перечень всех-всех людей, которых когда-либо встречала. У среднестатистического человека, по ее подсчетам, до 35 лет происходит семьсот-восемьсот знакомств. У себя Гоца насчитала две с половиной тысячи условных единиц приятелей. Мы немного поиграли в математику, и вот что у нас вышло.

Если перемножить количество приятелей (шт.) на цену таких знакомств (кому-то грош цена, кто-то вообще убыточный, а кое-кто, как вот я, стоит миллион), выраженную в условных единицах, а потом все сложить, получим общую прибыль от общения на текущий миг экзистенции. Это дело можно отобразить в графике, который будет напоминать колебание курса доллара или кардиограмму, где фазы ускоренного сердцебиения соответствуют наиболее волнующим знакомствам, что языком баксов-стерлингов означает приток зарубежных инвестиций.

На данном этапе наших с Гоцей отношений взаимные финансовые вклады предвещали слияние кардиобаксов в могучий холдинг, со всегда доступным лизингом, петтингом и факторингом по схеме «джаст-ин-тайм».

Впрочем, без шуток. Я прекрасно понимал, что такое страх перед толпой «приятелей» и «приятельниц». Больше того, я понимал, за что ее так все любят. Мне самому уже было мало той пайки внимания, которая мне выделялась. Что это такое – проводить с любимым человеком один вечер в неделю? Хотелось, чтобы она сидела целый день в кафе, имела свой зарезервированный VIP-столик, куда я каждую четверть часа приносил бы новую чашечку сен-чи, или кружечку пива, или свежий салатик «Бардак». А может, она пожелала бы клубный сэндвич Б. Л. Т.? Я заботился бы о ней, а она меня за это любила бы и уважала, называла бы своим мужчиной.

Глядя на нее, представлял себе, как Гоца будет выглядеть в горном снаряжении – летом мы непременно поедем ко мне в горы, на несколько недель, с палаткой. Пошатаемся малость по лесам, позагораем голышом.

А в августе махнем на Шацкие озера, там как раз бархатный сезон будет. Хватит с нее европ, пусть полюбуется немного на украинские красоты. Будем одни в убогой пансионатской комнатке любить друг друга на скрипучей койке… но сперва – стоя, возле окна.

Я буду заботиться о ней, а она пусть за это меня любит и уважает и пусть называет «своим мужчиной».

Этого достаточно – только бы любила меня одного.

Но нет же, Гоца где-то моталась целыми днями. Мы встречались во второй половине недели, преимущественно в четверг вечером, чтобы вместе провести время до понедельника. А чем она занималась в остальное время? Меня осаждали мучительные подозрения. Например, относительно других парней – у нее было столько приятелей! Каждый не прочь бы сделать с нею то же самое, на что имел право только я. Ах, как больно предполагать, что она могла позволить еще кому-нибудь ласкать губами этот нежный пушок на ягодицах, нюхать кожицу подмышек, покусывать ее грудки, касаться изгиба талии, где помещались ее самые чувствительные точки, ее самые чувствительные точки!

То, что я жил с ней и влагал в нее свой мастихин, совсем не означало, что она таки отдалась мне и отныне навеки принадлежит мне одному. О, как это было коварно с ее стороны! Какой маневр! Я не мог украсть того, что и так лежало, где положили. Но кто это мне говорил: она поимеет любого, тогда как ее не поимеет никто? Золотые слова! Все, кто в нее совался, полагали, что объятия Гоцы и ее сокровищница – это уютная фазенда, где можно разложить свои шмотки, посеять свеколку, посадить дерево, одним словом, стать хозяином. Но то была не фазенда – и я понял это тогда же, когда и все прочие, то есть слишком поздно. У Гоцы Дралы, дикой девы, между ног было отверстие в пустоту, в небытие, которое невозможно выкрасть, невозможно наполнить, откуда невозможно вернуться. Суперписька.

Гоца – ценнейшее сокровище в этом застойном городе, в этом тесном мире. Бесхвостые макаки и павианы – такие же, как я, – вели кровожадную охоту на нее. Да разве мог я так просто отдать ее другим, когда это сокровище принадлежало мне по праву? Мне, мне одному (скрежещу зубами).

Я боялся их, невидимых и небезопасных конкурентов. Тонких стиляг с декоративными бородками. Смешных интеллектуалов, причесанных и начитанных. Ловких широкоплечих мачо с кошельками и модными тачками. Боялся зрелых мужчин и совсем юных подростков, со стороны которых опасность самая большая, ибо ничто не умиляло и не искушало Гоцу сильнее, чем незрелость и невинность, которую она могла заполнить собой. Все, все они были против меня, и каждый здесь порождал вероятность, и каждый здесь был мне лютый враг.

1

Конечно, временные преимущества были у меня. Ведь именно я был на гребне симпатий Гоцы. Но уж кому, как не мне, знать про ее непостоянство? Без вмешательства в ее карму тут не обойтись.

Конечно, не подумайте, что я такой примитив и просто жажду владеть ею, словно территорией. Еще раз объявляю: все мои действия были продиктованы четким пониманием того, почему мы должны быть вместе. Вот мои аргументы.

Во-первых – картины. Личность, которая рисовала такие вещи, должна была очень остро ощутить (если не увидеть хотя бы раз прямо) то, что я называю Рельефным Временем. Недаром, ой, недаром Гоца выбрала объектом своего таланта именно абстракцию – очень красноречиво для меня. Факт, что Гоца на пороге Рельефа, имел очень прямые подтверждения в технике письма. Те же настроения, особенный потусторонний колорит, проникновение знакомого в незнакомое… А ее неподдельная многозначительность? Нет, по-другому и быть не могло. Гоца без пяти минут мне посестра.

Во-вторых, у Гоцы светились глаза – сияли густым янтарно-зеленым светом. Такой оттенок означал, что человек впритык приблизился к Откровению Рельефного Времени.

В-третьих, встреча и понимание, которое между нами произошло, – не случайны по определению. Что-то непостижимое привело Гоцу Дралу ко мне, чтобы я разделил с ней свои намерения. В этом, если угодно, я видел пафос собственной космической миссии.

Каждый, кто узрел Рельефное Время, моментально припоминает для себе многослойную временность Бытия, а главное – припоминает саму необходимость двигаться дальше, вглубь, идя на призыв бесконечности. Конечно, когда Гоца сама увидит эту гигантскую волну Бытия, что поднялась вот тут, за кулисами маразма, то сама попросится в компанию. И тогда мы сможем вдвоем исследовать далекие территории, вдвоем открывать новые земли, вместе свидетельствовать о Жизни и Смерти. Не было у меня более пылкого и потаенного желания, чем разделить с кем-нибудь Знание о поразительном мире за пределами картинки.