Лестрейд согласился со мной и успокоил Ласка, который, как я понимаю, был для него сущим наказанием. Инспектор сказал мне, что расследование постоянно сбивают с толку подобные ложные улики, словно Джека-Потрошителя поддерживало целое общество весельчаков, готовых создать ему в помощь полную неразбериху. Я и сам думал, что не одинок, что какая-то неизвестная сила блюдет мои интересы. Правда, кажется, я отыграл свою партию. По крайней мере, на какое-то время. Из-за «двойного происшествия» — отвратительное выражение, принадлежащее автору этих писем, — я лишился присутствия духа и решил приостановить ночную работу. Она по-прежнему необходима, но стала слишком опасной. Против меня действовала полиция, повсюду сновали вампиры. Я надеюсь, что другие продолжат мое дело. В тот день, когда ранили Джона Джейго, в Сохо убили вампирского щеголя, вонзив ему кол в сердце и вырезав на лбу крест. В «Пэлл-Мэлл Газетт» выпустили передовицу о том, что Уайтчепельский Убийца переместился на запад.

Я учусь у Келли. Узнаю много о себе. Когда мы лежим в постели, она мило заверяет меня, что вышла из игры и не встречается с другими мужчинами. Лжет, разумеется, но я ничего не говорю. Раскрываю ее розовую плоть и погружаюсь внутрь, а она нежно сосет мою кровь, аккуратно проскальзывая зубами под кожу. У меня по всему телу шрамы, шрамы, которые чешутся, как та рана, что Ренфилд оставил мне в Перфлите. Я полон решимости, я не хочу обращаться, не хочу стать слабым.

Деньги не важны. Келли может взять все, что осталось от моих доходов. С тех пор как я пришел в Тойнби-Холл, я не получал никакой зарплаты и обеспечивал значительными вспомоществованиями покупку медицинских припасов и других необходимых вещей. В нашей семье всегда водились деньги. Титула не было, но деньги — всегда.

Я заставил Келли рассказать о Люси. Эта история — мне больше не стыдно признавать — возбуждает меня. Я не могу заботиться о Келли ради нее самой, поэтому забочусь о ней ради Люси. Голос Мэри Джейн меняется; ее ирландско-валлийский акцент и странное, чопорное построение фраз исчезают, и кажется, говорит Люси. Она всегда беззаботно относилась к тому, что сказать и как, в отличие от ее гулящего потомства. Я помню, что мисс Вестенра была церемонной, жеманной и в меру кокетливой. Где-то между этой дурманящей, но очаровательной девушкой и кричащей пиявкой, которой я отрубил голову, таится «новорожденная», обратившая Келли. Потомство Дракулы. Рассказывая о ночной встречи на Хите, Келли каждый раз добавляет к истории новые детали. То ли вспоминает, то ли придумывает специально для меня. Не уверен, что мне не все равно. Иногда Люси подходит к Келли и нежно, соблазнительно, горячо ласкает ее перед Темным Поцелуем. А в другом случае жестоко насилует, и игольные зубы рассекают плоть и мускулы. Потом мы сами проигрываем в реальности выдумки Келли.

Я больше не помню лиц мертвых женщин. Осталась только Мэри Джейн, и она с каждой ночью все больше напоминает Люси. Я купил Келли одежду, похожую на ту, которую носила мисс Вестенра. Ночная сорочка, что она надевает перед нашим совокуплением, напоминает похоронный саван Люси. Прическа Мэри теперь похожа на волосы Люси. Я боюсь и надеюсь, что скоро Келли окончательно станет Люси.

— Прошел уже почти месяц, Чарльз, — осмелилась заметить Женевьева, — с «двойного происшествия». Может, все закончилось?

Борегар покачал головой, отвлекшись от размышлений, которые занимала исключительно Пенелопа.

— Нет, — сказал он. — Это хорошее заканчивается, а плохое необходимо останавливать.

— Ты прав, конечно.

Солнце зашло, и они сидели в «Десяти колоколах». Чарльз уже знал Уайтчепел так же, как и другие места, куда его отправлял клуб «Диоген». Дни он проводил, спя урывками в Челси; ночи — в Ист-Энде, с Женевьевой, охотясь на Джека-Потрошителя. Но так его и не поймав.

Все начали расслабляться. Группы линчевателей, бродившие по улицам две недели назад, творя бесчинства и оскорбляя невинных, все еще носили кушаки и дубинки, но больше времени проводили в трактирах, чем в тумане. После месяца двойных и тройных усиленных дежурств полицейских постепенно стали отправлять на их обыкновенные обязанности. Из-за Потрошителя в городе не стало меньше преступлений. Недавно прямо вблизи Букингемского дворца случился чуть ли не открытый бунт.

Прошлой ночью кто-то метнул большую кружку свиной крови в портрет королевской семьи, висевший за оградой. Вудбридж, лендлорд, выбросил непатриотический сосуд прочь, но пятна остались на стене и картине. Лицо принца-консорта приобрело багряный цвет.

Крестовый поход продолжал доставлять неприятности. Джейго сидел в тюрьме, большинство его соратников находилось под арестом или ушло в подполье, и Скотланд-Ярд предположил, что движение заглохнет и умрет само, но оно оказалось живучим, как христианские мученики. Тонкие красные кресты появились по всему городу, взывая не только к Иисусу, но и к Англии. До Борегара доходили слухи, что вороны покинули Тауэр в тот самый день, когда граф Орлок занял должность смотрителя темницы, и теперь королевство, считай, пало. Если страна когда-либо и находилась в состоянии крайней нужды, то этот момент вполне мог настать сейчас. Произошло небольшое артуровское возрождение, и неодобрение правительства только придало ему сил. В ряды бунтовщиков, раньше состоявших исключительно из социалистов, анархистов или различного рода протестантских сектантов, теперь влились мистики и язычники. Лорд Ратвен запретил Теннисона, особенно «Королевские идиллии», и даже такие раньше считавшиеся безвредными книги, как «Король Артур» Бульвера-Литтона и «Защита Гвиневеры» Уильяма Морриса, украсили собою запретные списки. С каждым новым распоряжением правительства девятнадцатый век все больше походил на пятнадцатый. Премьер-министр пообещал ввести новую униформу для всех слуг короны; Борегар подозревал, что они будут напоминать ливреи, а полицейским выдадут шлемы, похожие на ведра, и трико с геральдическими плащами поверх кожаных жилетов.

Ни Женевьева — в конце концов, сама бывшая девушкой из пятнадцатого века, — ни Борегар не пили. Они наблюдали за остальными. Кроме хмельных линчевателей, паб полнился женщинами, как настоящими проститутками, так и полицейскими агентами под прикрытием. Это оказалась еще одна из глупых затей, которую сначала все осмеивали, а потом все-таки решили пустить в дело. Когда о ней спрашивали Эбберлайна или Лестрейда, те махали руками и меняли тему разговора. Сейчас главным позором Скотланд-Ярда стал инспектор Маккензи, который присутствовал на месте убийства одного из карпатских гвардейцев и не смог его предотвратить, отчего присоединился к растущему списку таинственно пропавших, что, впрочем, было совсем неудивительно. Неодобрение фонтаном изливалось из дворца, расплескивалось на премьер-министра и его кабинет, а потом с растущей силой било по низшим слоям общества, превращаясь в настоящий поток на улицах Уайтчепела.

Китайский старейшина Женевьевы не появлялся, так что, по крайней мере, Борегар раскачал паутину Дьявольского Доктора не зря. Он предполагал, что все зло, пришедшее с Востока, работает на Повелителя Странных Смертей. То был один из немногих успешных результатов в этом деле, но едва ли Чарльз мог им гордиться. Ему очень не хотелось задолжать Кругу Лаймхауса больше, чем уже пришлось.

В тайном совете клуба «Диоген» ходили разговоры об открытом восстании в Индии и на Ближнем Востоке. Репортер «Сивил энд Милитари Газетт» пытался убить генерал-губернатора. Среди коренного населения, его собственных войск и гражданских служащих Варни в популярности мог посоревноваться только с Калигулой. Многие в королевстве отказывались признавать Викторию за полновластную правительницу только потому, что люди чувствовали — после ее перерождения она уже не носит корону по-настоящему. Каждую неделю все больше послов уезжало из двора при Сент-Джеймсе. Турки, чья память оказалась дольше, чем кто-либо мог предполагать, с шумом требовали репараций от Влада Цепеша за военные преступления, которые принц-консорт совершил при «теплой» жизни.