Она вышла из дома, снаружи стоял густой туман. Еще вчера Пенелопа не смогла бы разглядеть сквозь серую пелену противоположную сторону Кадоган-сквер, теперь же различала вещи чуть лучше, хотя обновленное зрение было куда более приспособлено к темноте. Когда она смотрела на облака, скрывающие солнце, глаза жгло, поэтому девушка надвинула кепку поглубже, чтобы козырек отбрасывал тень на лицо.

— Мисс, мисс, — раздался голос. Из молочной пелены к ней подошла женщина, таща за собой двух маленьких детей.

Жажда снова накатила на Пенелопу — красная жажда, как ее называли вампиры: рот высох, зубы удлинились. В «теплой» жизни она никогда не испытывала ничего подобного. Это было всепоглощающее желание, естественный инстинкт, сродни необходимости дышать.

— Мисс…

Старуха, протянув руку, встала перед ней. Она носила невзрачную дамскую шляпку и потрепанную шаль.

— У вас жажда, мисс? — Женщина усмехнулась. Большая часть ее зубов отсутствовала, а дыхание отдавало смрадом. Пенелопа учуяла двадцать сортов самой разной грязи. Если бы у Фейджина была жена, то сутенерша походила бы на нее.

— За шесть пенсов вы можете отпить свою долю. Отведать какую-нибудь из моих прелестниц.

Нищенка взяла одну из них на руки. Ужасающе бледная девочка с лицом и волосами, покрытыми коркой грязи, больше походила на мумию, крепко спеленатую длинным шарфом. Торговка обнажила тоненькую, покрытую струпьями шею ребенка, испещренную множеством следов от укусов.

— Всего шесть пенсов, мисс.

Старуха вцепилась в горло девочки, соскребая запекшуюся кровь. На коже налились крохотные алые капли, но дитя не издало ни звука. Горячий, острый, всепроникающий запах впился в ноздри Пенелопы. Ее охватила жажда.

От близости детского тела Пенелопой на мгновение завладели сомнения. «Теплой» она никому не позволяла к себе прикасаться, особенно детям, после смерти Памелы поклявшись не поддаваться мужскому сластолюбию и не иметь детей. Со временем такой обет стал казаться откровенно ребячливым, правда, мысль о брачной ночи по-прежнему ее не привлекала. Эта сторона жизни имела мало общего с помолвкой. Но в том, что произошло у Пенелопы с Артом, присутствовало нечто большее, чем просто кормление или средство обращения, — чувственность, телесность, одновременно отталкивающая и возбуждающая, которая теперь казалась «новорожденной» приемлемой, даже желанной.

— Шесть пенсов, — напомнила женщина, но Пенелопа едва услышала ее, все внимание сосредоточив на шее ребенка.

С Годалмингом питье крови было неприятной необходимостью. Она почувствовала странное волнение, почти неотличимое от боли, когда он укусил ее. Когда же Пенелопа забирала его кровь, это показалось ей отвратительной и тяжелой необходимостью; но сейчас желание стало другим. Обращение что-то пробудило в Пенелопе. Как только она коснулась языком открытой раны, ее старая личность по-настоящему умерла. Кровь струйкой полилась в горло, и «новорожденная», в которую она превратилась, наконец проснулась.

Пенелопа решила стать вампиршей, так как считала это правильным. Она разозлилась на Чарльза из-за его флирта с тем существом, старейшиной, из-за его неудачи, что он не смог появиться и принести необходимые извинения. Он плохо обращался с «теплыми» женщинами, но, возможно, его отношение стало бы иным, если б она обернулась. Все это сейчас казалось таким абсурдным.

Она сглотнула, чувствуя, как кровь проникает внутрь. Та не просто скользнула вниз по горлу, но вонзилась в десны, распространяясь по лицу. Пенелопа чувствовала, как алым соком наливаются щеки, пульсируют вены за ушами, наполняются глаза.

— Хватит, мисс. Вы ее прикончите. Будьте осторожны.

Женщина попыталась оттащить девочку, но Пенелопа отбросила нищенку прочь. Она еще не была удовлетворена. Хныканье ребенка стояло у нее в ушах, словно вампиршу подбадривала какая-то слабая свинья. Девочка хотела, чтобы ее осушили до конца — так же, как Пенелопа нуждалась в ее крови…

…Наконец все кончилось. Сердце ребенка еще билось. Пенелопа положила дитя на тротуар. Другая девочка — сестра? — села около своей подруги и обняла ее.

— Шиллинг, — сказала женщина. — Вы взяли крови на шиллинг.

Пенелопа зашипела на сводничающую тварь, плюясь сквозь клыки. Будет легко вскрыть ее от живота до шеи. Для этого у нее есть когти.

— Шиллинг.

Старуха оказалась решительной. Пенелопа признала родственную душу. Они обе подчинялись нужде, превышавшей все иные соображения.

В переднем кармане девушка нашла часы на цепочке, вытащила их из жилета и бросила сутенерше. Та сжала кулак и поймала вещицу на лету, недоверчиво улыбнувшись.