Острецкий продолжал барабанить костяшками согнутых пальцев по столу.

— Я понимаю, что у вас большие расходы на предвыборную кампанию, — довольно ядовито продолжал Геннадий Иванович, — но тем не менее вы просрочили возвращение кредита на два месяца. И я хотел напомнить вам об этом лично.

— Вот оно что… — протянул Острецкий, а потом повернулся ко мне и спросил у Турунтаева: — А это что за баба с тобой, Геннадий Иванович? Че-то я тебя не узнаю… такой, понимаешь ли, правильного поведения семьянин, и вдруг обзавелся какой-то будкой, да еще таскаешь ее на стрелки? Это чтобы у меня проснулся зуд к отдаче кредита?

Зашевелился Блюменталь. Он шумно вздохнул, а потом проговорил:

— Я понимаю, что сейчас самое время изощряться в остроумии, Олег Данилович, но тем не менее вы серьезный человек, и вопрос поставлен ребром: когда вы вернете деньги?

— К чему весь этот балаган? — откликнулся тот. — Из-за каких-то паршивых четырех сотен «тонн» баксов вы берете меня на р-р-р? Блефуете? Лепите из мухи дрозофилы, понимаете ли, слона индийского? Разве мы раньше не могли договориться по бартеру… по взаимозачету, наконец? Что хотите, говорите прямо, а не разводите тут эти самые… антимонии.

И он взглянул на человека с сухим длинным лицом, который индифферентно ковырял ногтем покрытие стола.

Турунтаев посмотрел на Блюменталя и едва заметно кивнул: давай, говори.

— Олег Данилович, — медленно произнес тот, — мы все взвесили и сочли приемлемым следующий вариант: вы снимаете свою кандидатуру с выборов губернатора, а четыреста тысяч долларов таким образом приобретают новый статус… долгосрочных инвестиций, что ли. А как нам всем известно, долгосрочные инвестиции влекут за собой и другие финансовые вливания и не всегда требуют мгновенной отдачи или отдачи вообще — на то они и долгосрочные.

Острецкий откинулся на спинку стула, не сводя с Блюменталя холодного пронизывающего взгляда. Краска медленно сходила с его лица, уступая место оцепенелой бледности: по всей видимости, следовало ожидать взрыва.

Но его не последовало.

— То есть вы хотите сказать, Иосиф Соломонович, — проговорил он тихим, шипящим от едва сдерживаемой злости голосом, — вы хотите сказать, что вы великодушно прощаете мне долг и обещаете дать еще денег в том случае, если я скоропостижно сниму свою кандидатуру с выборов?

— Совершенно верно.

— Вы за кого меня принимаете? За голимого лоходрома? Или за сявку, которой можно прикрыть хлеборезку любой мало-мальской подачкой, чтобы она еще потом перед вами цыганочку с выходом танцевала?

— Все зависит от того, с какой стороны подходить к проблеме, — терпеливо проговорил Блюменталь. — Вы говорите, что мы считаем вас за незначительное препятствие, Олег Данилович? Ничуть не бывало. Мы считаем вас тем, кто вы есть: уважаемым, состоятельным и солидным человеком, у которого, к нашему искреннему сожалению, в по-следнее время несколько пошатнулось финансовое положение. Пошатнулось незначительно, это можно поправить очень быстро, если взяться за дело с умом.

— Ты читаешь мне лекцию? — резко, почти выкрикнув, бросил Шпон.

— Боже упаси! Просто мы даем вам здравые советы. Вы полагаете, что если все-таки примете участие в выборах и наберете приличное количество голосов, то нынешний губернатор в случае своего переизбрания облагодетельствует вас? Не так ли, Олег Данилович?

— Эти разговоры в пользу бедных мне уже осточертели, — проговорил Острецкий. — Думаете, я не понимаю, что вы будете говорить мне дальше? Прекрасно знаю! И про компромат на Елагина, который вы рыли с достойным лучшего применения упорством. И на меня у вас что-то есть. Да только плевать я хотел на эту байду, которую вы мне тут втуляете. Не знаю, что будет со мной после переизбрания Елагина, но если губернатором станешь ты, Гена, то не миновать нам беспредела. Думаешь, я не знаю, кто стоит за тобой и твоим Блюменталем?

Я насторожилась.

— Только напрасно ты косишь под правоверного «красного», — продолжал Шпон уже почти весело. — Не помогут и московские друзья. Кому нужен тотальный прессинг после твоего водворения на трон?

Он поднялся с места и добавил:

— И вот тебе мой совет: сними-ка ты кандидатуру сам. Несмотря на твой высокий рейтинг, ты рискуешь гарантированно проиграть. Просто потому, что имеешь прекрасный шанс не дожить до выборов.

— Так это ты вчера взорвал мою машину, сука? — с неожиданной агрессией выкрикнул Турунтаев.

Острецкий пожал плечами:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. В общем, расклад такой: если ты желаешь войны, то пусть будет война. Пускай в ход все рычаги, какие у тебя только ни есть. Он наклонился к Турунтаеву и негромко проговорил:

— Какой бы ты ни был сволочной парень, Гена, но ты все-таки лучше, чем этот… который… ну, ты меня понимаешь. Так что лучше воевать с тобой, чем с Елагиным… с тобой еще можно договориться, а вот с этим толстопузым козлом — вряд ли. Видел, какая у него сегодня была довольная пачка?