Шрифт:
Уосук решил выждать. Он смастерил над своим лежбищем навес и, экономно тратя еду, просидел еще трое суток. За все это время по дороге не прошел и не проехал ни один человек.
Погода менялась в день по нескольку раз. То лил дождь, то дул ледяной ветер. Солнце выглядывало все реже. Кончилась еда. «Неужели они до сих пор там? Или я ошибся, и в Салбане никто не остался?»
Еще день-два — и он вообще не сможет двинуться. Нет, надо все-таки идти. Пусть засада. Помогут отец и мать лишь бы только увидеть их подальше от юрты…
Вдали послышалась монотонная якутская песня. Уосук присмотрелся. На дороге показался бык, неторопливо шествующий в сторону Салбана. За ним волочились тяжелые сани, на которых с вожжами в руках восседал крепкий старичок с бронзовым лицом и белой бородкой.
«Только сядет якут на быка — певец», — припомнил Уосук присловье. Он встал, отряхнул пиджак и. чтобы не испугать старика, подождал, пока он проедет. Затем вышел на дорогу и негромко позвал:
— Отец! Эй, отец!
Старик остановил быка и обернулся:
— Э-э, человек! Откуда взялся? Кэпсё! [15]
— Ты куда едешь?
— На дальнее озеро. Рыбу ловить.
— До Салбана доедешь?
— Э-э, нет. Версты три останется.
— Подвези, отец!
Рыбак как будто обрадовался.
— Садись! Бык у меня сильный потянет и двоих. Опять же веселей..
Бык размеренно шел без понуканий, видимо хорошо зная дорогу. Некоторое время старик молчал, присматриваясь к юноше.
15
Кэпсе — рассказывай; якутское приветствие.
— Что-то я тебя раньше не видел!
— Я не здешний. Из Вилюйска иду.
— И все пешком? А по одежке судя, не из бедных.
— Как раз из бедняков. Самых последних… Я, отец, в Якутске учился. Вдруг — революция. Семинарию закрыли. Теперь вот домой иду. Денег на ямщика нет, потому и пешком.
— Далеко, стало быть, идешь?
— В Белое. Слыхал, может?
— Нет, не слыхал.
«Еще бы ты слыхал». — улыбнулся Уосук. Название это он только что придумал.
— А Салбан тебе зачем? Ночевать будешь?
— У Никифора Токура. Знаешь?
— Знаю такого… — недобро протянул старик. — Он что же, родня тебе?
— Сын его со мной учился.
Старик проворчал что-то себе под нос.
— Как живут Токуры, старина? — с замиранием сердца спросил Уосук, готовый к самым горьким вестям.
— Как не жить! Живут, перебрасываясь кусками сала. Нам такого богатства не видать, — осуждающе проговорил старик.
— Ты шутишь, что ли?
— Какие там шутки! Ты сам-то бывал у Токура?
— Давно… Проезжал лет пять тому через Салбан.
— То-то и оно. Токур теперь богач из богачей. Не в дырявой юрте — в настоящих хоромах живет!
— Что за чудеса!
— Пожалуй, не поверишь. Сына своего единственного купцу продал. Того самого, с которым ты учился. Продал ребенка и сам продался — первым помощником стал у купца. Берет у него чай, табак, водку, тряпье разное и обменивает в наслеге на пушнину, скот, масло. Само собой, не без выгоды для себя. Оделся-обулся, скот завел… Дальше — больше. Обнес столбовой изгородью летнее пастбище Улахан-Сысы и дом себе там поставил. Раньше полнаслега скотину пасло, а нынче одни Токуры блаженствуют. Бедняки шум подняли, к князю своему, Хахарову, кинулись, а тот: «Никифор теперь родственник купца Разбогатеева, не знаете, что ли? Помалкивайте, пока целы!» Пожаловались салбанцы начальству вилюйскому. Прибыл заседатель — и прямо к Токуру. Чем угощал его Никифор — неведомо, только на другой день собрал заседатель народ и сказал: «Никифора Токурова не трогать! Это пастбище принадлежит ему». И укатил.
«Неужели все это правда? Да, облагодетельствовал меня купец… кругом озолотил! И меня, и моего отца купил. Не поймет меня отец, не поймет…»
Бык не спеша перебирал копытами, шумела тайга. Уосук сбивчиво и невпопад отвечал на вопросы старика. «Разбогател отец. Небось батраков завел. Мучит их так же, как его мучили. Что скажу ему? Что? Как в глаза погляжу? Есть несчастные — без отца. А у меня сразу два. Лучше бы мне не знать такого счастья…»
— Что замолчал, парень? — повысил голос рыбак. — Проголодался небось?
— Это верно, — слабо улыбнулся Уосук.
Старик молодо спрыгнул с саней, вытащил чайник, развел у дороги костер. Уосук с жадностью накинулся на лепешки. Старик сочувственно покачал головой.
— Я здесь сворачиваю. А тебе прямо, — сказал он.
— Что ж, — встал Уосук, — спасибо тебе, отец. За все спасибо!
Он крепко пожал старику руку и зашагал по дороге. Еда придала ему сил, он шел бодро и быстро. Солнце клонилось к закату, когда тайга расступилась и Уосук оказался на берегу Джелеккёя. Он сразу узнал родное озеро. На противоположном берегу чернела покосившаяся юрта.