– Остерегайтесь, мадемуазель, оставлять без присмотра такой красивый велосипед. Много воров.

– Спасибо. Руки ее дрожали, когда она с помощью услужливого солдата закрепляла корзинку на багажной решетке.

Усевшись на велосипед, она покатила к госпиталю.

Его двор был заставлен машинами скорой помощи и военными автомобилями. В секретариате она поинтересовалась, где может поговорить с сестрой. Ей сказали, что та в здании в глубине территории, в отделении скорой помощи. Леа вновь взобралась на велосипед. Первым, кого она встретила, был капитан Крамер, который сухо ей поклонился.

– Здравствуйте, мадемуазель Леа. Счастлив встрече с вами и возможности попрощаться.

– Попрощаться?

– Да, мне надлежит срочно выехать в Париж, где я и останусь. Уезжаю я через час. Мой вестовой занимается багажом. Прошу вас, передайте мое почтение мадам д'Аржила: это замечательная женщина. Мне бы не хотелось, чтобы любовь к отечеству толкнула ее на неосторожные поступки. Скажите вашему отцу, что для меня было честью познакомиться с ним, и я надеюсь, что он откажется от своих предубеждений. Мой поклон очаровательной Лауре, преданной Руфи и вашей тетушке.

– Вы никого не забыли?

– С Франсуазой я только что попрощался. Ей потребуется вся ваша любовь. Могу ли я рассчитывать на вас?

И он тоже! У этих мужчин просто мания доверять ей своих жен или любовниц!

– Сделаю все, что смогу. Не от меня одной это зависит.

– Благодарю вас. У Франсуазы нет вашей силы. Она – натура нежная, уступчивая. Не осуждайте ее. Мне бы хотелось познакомиться с вами ближе, но вы постоянно отвергали любой контакт. На вашем месте я поступал бы так же. Хочу все же, чтобы вы знали: я люблю Францию, которую продолжаю считать великой страной, наравне с Германией. Наступит день, когда эти две прекрасные нации сольются и принесут мир человечеству. Ради одного этого мы должны бы объединиться.

Леа слушала в полуха. Самое скверное – он был искренен.

– Вы не верите?

– Может, и поверила бы, если бы вы не оккупировали мою страну и не преследовали тех, кто думает иначе, чем вы, капитан Крамер.

С корзинкой в руке Леа вошла в комнату отдыха медсестер. Все они сгрудились в глубине помещения. Леа подошла ближе.

За столом, опустив голову на руки, рыдала в окружении медперсонала Франсуаза.

– Что вам угодно? – спросила старшая медсестра.

– Мне бы надо поговорить с сестрой, Франсуазой Дельмас.

– Вот она. Если вам удастся ее успокоить, мы все будем вам признательны.

– Не могли бы мы остаться одни?

– Конечно. Девушки, пора вернуться к делам. Мадемуазель Дельмас займется своей сестрой.

После того, как все вышли, Леа села рядом с Франсуазой. Та не шелохнулась.

– Пошли, Франсуаза. Поедем домой.

Она сказала именно то, что следовало. Плечи несчастной влюбленной девушки перестали трястись. Ее рука робко протянулась к руке Леа и сжала ее.

– Не могу. Что скажет папа?

Этот голос растерянного ребенка взволновал Леа сильнее, чем она могла предположить.

– Не тревожься. Я им займусь. Пошли.

Она помогла сестре подняться.

– Мне надо переодеться.

– Где твоя одежда?

– Там, в шкафу.

Леа подошла к шкафу и взяла платье своей сестры из цветастой вискозы, ее сумочку и башмаки на утолщенной подошве. Франсуаза заканчивала одеваться, когда вошла старшая медсестра.

– Отдохните, мое дитя. На завтра я вас отпускаю.

– Спасибо, мадам.

Три километра от Лангона до Монтийяка сестры проделали, не обмолвившись ни словом. Как и накануне, Леа на подъеме сошла с велосипеда, в то время как Франсуаза продолжала играючи крутить педали. "Она могла бы меня подождать", – подумала Леа.

На кухне Камилла и Руфь заканчивали готовить ужин.

– Вы не видели Франсуазу?

– Она сказала, что отправляется спать, – ответила Руфь, перемешивая картошку на сковороде.

– Посмотрите-ка, что я привезла к вашей картошке.

– Тушеное мясо! – хором воскликнули обе женщины.

– Подарок папаши Кордо.

Руфь переспросила:

– Папаши Кордо? Такая щедрость не в его духе.

– Давайте попируем. Папа будет особенно доволен.

– Чем я буду особенно доволен, доченька? – входя на кухню, спросил Пьер Дельмас.

Увидев отца, Леа содрогнулась. Обычно такой подтянутый, он был не брит, в засаленной измятой рубашке, торчавшей из запыленных, в пятнах брюк. Как он изменился со вчерашнего дня! У него и взгляд стал другим. Отчаявшимся, но ясным.