Завтра, как и сегодня, я выступлю по лондонскому радио".

В задумчивости Франсуа Тавернье выключил радио и принялся шагать из конца в конец комнаты. Сидевшая на стуле в углу мадам Трийо, незаметно вошедшая в начале речи, уголком передника вытирала глаза.

– Что с вами, мадам?

– Ничего, это от радости.

– Радости?

– Да. Этот генерал… Как его зовут?

– Шарль де Голль.

– Да, именно так. Де Голль… Он сказал, что пламя французского сопротивления не угаснет.

– Ну и что? Он в Лондоне, не во Франции. Немцы же не в Англии, а здесь. Если он хочет воевать, ему надо лишь вернуться, а не покидать трусливо свой пост.

– Леа, прекратите говорить эти глупости, – вмешался Тавернье. – Сами не знаете, что несете. Де Голль – искренний и мужественный человек. Я с ним встречался, когда он был заместителем государственного секретаря в министерстве национальной обороны. Он наверняка долго размышлял, прежде чем обратиться с воззванием, которое ставит его вне закона. А ведь он воспитан в воинских традициях подчинения приказу.

Мадам Трийо спросила:

– Вы присоединитесь к нему?

– Все будет зависеть от дальнейших событий. Прежде всего, мне надо попасть в свой полк. Сегодня я не ужинаю с вами, буду у мэра.

– А что же делать мне?

– Вам? Как истинно верный друг вы позаботитесь о Камилле, – прощаясь, шутливо раскланялся он.

На следующий день Леа дозвонилась до родителей. Она расплакалась, услышав нежный голос Изабеллы и хриплый от волнения голос отца. Что была за радость вновь услышать Руфь! Ей доставили удовольствие даже несколько слов, которыми она обменялась со своими сестрами, Франсуазой и Лаурой. Без конца расспрашивала она о поместье, о дядюшках и тетушках, о двоюродных братьях и сестрах, внезапно осознав, насколько она всех их любит. Ей хотелось рассказать матери об ужасе бомбежек, о гибели Жозетты, об убийстве мужчины, который хотел их ограбить, о глазах бабушки, увидевшей трупы дочери и своих внуков, о болезни Камиллы, о своем приключении с Франсуа. Но она только повторяла:

– Мамочка, мамочка, если бы ты только знала…

– Моя бесценная, мы с отцом приедем за тобой, как только будет возможно.

– Ох, да, мама. Мне так тебя недостает, я столько должна тебе рассказать, мне было так страшно. Я часто о тебе думала, спрашивая себя: "А как бы поступила мама?" Не всегда делала я так, как бы сделала ты. Часто вела себя эгоистично, как избалованный ребенок. Но скоро я буду с вами, буду спать в детской, в своей маленькой кроватке, а ты станешь приходить ко мне перед сном поболтать. Как в детстве, прижмешь меня к себе. Повиснув у тебя на шее, я смогу почувствовать аромат твоих духов, погладить твои прекрасные волосы. Ох, мамочка, как я тебя люблю! Когда вокруг нас все полыхало, я ужасно боялась, что больше тебя не увижу. Бомбежки – это жутко, гибнут люди, несчастные люди… Мамочка…

Рыдания не позволили Леа продолжать. Франсуа мягко взял у нее из рук трубку и передал Пьеру Дельмасу адрес его дочери и номер телефона доктора Рулана.

Поблагодарив врача, он увел Леа с собой.

Уже почти стемнело, на забитых автомашинами улицах – ни огонька. Воздух нежен. Проходя по Старому мосту, Леа заметила:

– Как пахнет водой!

Она любила этот запах реки, запах трав, рыбы и ила. Они подошли к дому мадам Трийо.

– Мне не хочется возвращаться. Что если мы пройдем в поле? Это недалеко, в конце улицы.

– Как вам угодно.

Леа взяла Франсуа под руку.

Они медленно шагали между двух каменных оград, за которыми простирались огороды. В конце дороги миновали полуразрушенные дома с заваленными всяческими отбросами подъездами. Вонь свинарника заставила их ускорить шаг.

Каменные ограды сменились живыми изгородями. Некоторые кусты цвели и благоухали. Какое-то время они шли по тропе, которая становилась все уже. Леа увлекла Франсуа в сторону лужайки, где под большим дубом стоял сарай. Когда она толкнула дверь, их опьянил запах сена.

– Это мой дом. Я его открыла вчера. Пахнет тут, как в Монтийяке. Мне здесь было так хорошо, так спокойно, что сегодня я снова вернулась сюда со своими книгами, – объяснила Леа, погружаясь в душистое сено.

Франсуа продолжал стоять. Не двигаясь, пытался он понять, чего ждет от него капризная девчонка. Он опасался совершить неловкость, которая оттолкнет се, снова сделав сурово-неприступной. Его так радостно удивило ее поведение после того, как они вышли из кабинета доктора Рулана. Ведь желал он только одного – заключить се в свои объятия. И не для того, чтобы заняться с ней любовью. Даже зная, что думает она о другом человеке, он был бы счастлив просто прижать ее к себе.

– Не стойте столбом, идите сюда. Можно подумать, что вы меня боитесь.

"Немножко", – подумал он, укладываясь рядом.

Долгое время они лежали молча.

– Почему вы меня не обнимите?

– Думал, вам не понравится.

– Ничего подобного. Обнимите меня.

Поначалу его поцелуи были мягки, ласки нежны.

– Крепче. Обнимите меня крепче.

Всю ночь они снова и снова занимались любовью, доходя до боли. Наконец, обнявшись, заснули, а их обнаженные тела покрывали следы царапин и укусов, прилипшее сено.